Читаем Неподдающиеся онлайн бесплатно

Упомяну о выступлении на своем девяностолетии в Центральном Доме литераторов в Москве:

— Дорогие товарищи! Так как в зале большинство из присутствующих — самые близкие мои друзья, прошу не ждать от меня выспренной, сугубо официальной, торжественной речи. Я буду говорить с вами, как обычно, просто и кратко.

Итак: я должен быть занесен в Книгу рекордов Гиннесса! Почему? Да потому, что три фильма, поставленные по моим сценариям, получили Сталинскую, извините, Государственную премию, а я — автор — не получил…

В энциклопедическом словаре 1980 года я — в отличие от многих из вас — упомянут дважды: первый раз, как левый приток Дуная, второй, как учебное судно Черноморского флота, поддержавшее взбунтовавшийся броненосец «Потемкин». Но вы не волнуйтесь: на «Пруте» восстание было подавлено.

Таким образом, в энциклопедическом словаре 1980 года нет фамилии драматурга Прута. Правда, там, скажем, нет и слова «красота», имеющего прямое отношение к моей внешности, равно как нет и слов «честность», «порядочность», которые хотя, быть может, в небольшом количестве, но все-таки имеются в моей биографии.

Не удостоен я и звания Героя Советского Союза (за слишком острый язык), хотя отметить это обязательное, по их мнению, событие уже готовились однополчане — свидетели моего (не буду скромным) подвига. Правда, получил я, считаю, не менее почетную медаль «За боевые заслуги»…

К слову, предупреждаю: сегодня банкета не ждите! И не потому, что у меня на него нет денег: специально отложил для такого мероприятия персональную пенсию — сто сорок рэ. Просто — передумал!

Спросите: почему? Отвечу: когда мне стукнуло восемьдесят, я устроил для всех вас чудесный ужин в ЦДРИ и в ЦДЛ. Сделано это было потому, что я точно знал: после такой выпивки и закуски вы обязательно припретесь на мое девяностолетие! Как видите: не ошибся! Вы все — здесь!

А нынче прием для вас устраивать нет никакого смысла, потому что, когда я буду отмечать свои сто лет, в этом зале из присутствующих, пожалуй, никого не будет… Так зачем мне кормить вас сегодня?! Обойдетесь! [1]

Начну же с приезда в Москву представителя швейцарской прессы корреспондента «Газетт де Лозанн» — Шарля Анри Фавро и моей встречи с ним. И нашего обеда в ресторане Центрального Дома литераторов, куда я его пригласил. И моих рассказов о детстве, отрочестве, юности, проведенных на юге Гельветической республики — в романской ее части. О моей тамошней родне, моих школьных товарищах, в общем — о моей жизни. Я не знал, что Фавро все так подробно записал, возможно, уже тогда у него был портативный магнитофон, которого я не заметил…

В результате после возвращения Фавро в Швейцарию, «Газетт де Лозанн» поместила ряд его очерков, посвященных пребыванию в Москве, — о посещениях театров, музеев, о встречах и других впечатлениях в нашей столице. Большое место было уделено и разговорам со мной. Шарль Анри прислал мне вырезки, а затем пришло письмо от моего дорогого друга Фернана Трамбле. Оно начиналось словами:

Да, я, нижеподписавшийся, подтверждаю, что весной 1915 года мой соученик и ровесник, четырнадцатилетний хулиган из России по имени Жозеф, а по фамилии Прут разбил мне нос, держа в кулаке какой-то металлический предмет, оказавшийся впоследствии карманными часами. Этот грубый поступок, однако, не нарушил нашу крепкую дружбу, потому что сначала я трахнул Прута по затылку, и уже после этого он стукнул меня. Поэтому я счастлив, узнав из газет, что мой школьный товарищ жив и здоров, и буду еще более счастлив, если смогу его обнять — либо на швейцарской земле, либо на территории СССР.

Не помню точно, в разговоре ли с Фавро в его первый приезд в Москву, либо в интервью кому-то из Швейцарии я рассказал о случае на фронте, когда швейцарская песенка спасла мне жизнь…

Дело было ночью. Надо было узнать, что происходит в стане фашистов. Еще днем я наметил себе путь: на возвышенности стоял стог сена. «Вот, — думаю, — ползком в темноте доберусь до этого стога и за ним увижу, что творится у немцев».

Добавлю: происходило это в последние месяцы войны на немецкой территории.

Наступила темная ночь. Яблагополучно добрался до стога сена, встал во весь рост… и вдруг слышу: «Верда?!» («Кто идет?!»). В это мгновение в голове пронеслась мысль: «Провоевать всю четырехлетнюю войну, остаться живым и так нелепо в конце этой войны погибнуть!..» Бог, а я верю в его существование, меня спас. Ясловно услышал его приказ: «Пой по-немецки!»

И я запел: «Майн фатер ист оф ан Аппензелер, ан Аппензелер, ан Аппензелер!»

Немец, услышав тирольскую песню и подумав, что перед ним — пьяный, проворчал: «Гей ду шлафен, ду, ду мехайен…» («Иди спать, ты — дурак…»)

Я тихо-тихо попятился и вернулся к своим.

Эту историю я и рассказал кому-то из корреспондентов, тот опубликовал ее в швейцарской газете.

Вскоре в Союз писателей пришел толстый пакет, который мне вручили. Адрес был такой: «Россия, Москва, писателю Иосифу Пруту». Представьте себе, дошло!..

Когда я вскрыл пакет, вначале ничего не понял: там находились листы, испещренные подписями. Потом я заметил вверху одного из листов слова: «Мы счастливы, господин Иосиф Прут, что наша национальная песня спасла вам жизнь, потому что наши отцы тоже из Аппензеля!»Далее следовали подписи жителей этого района Швейцарии.

В том, что Бог есть, я убеждался неоднократно. Он был со мной! Недаром, становясь суеверными на войне, мои подопечные и разведчики сопредельной части старались находиться поближе ко мне.

Не стану распространяться о многократных случаях, имевших место в разные периоды моей жизни. Приведу лишь еще пример из Великой Отечественной.

Во время затяжных боев местного значения, в момент затишья между артобстрелами я прилег вздремнуть. На стене землянки висели ходики. Возле двери сидел вестовой Рамазан.

Сплю и вижу совершенно явственно, что дверь открывается и входит моя мама, о которой я ничего не знал более тридцати лет!

Мама поманила меня рукой… и вышла. Часы показывали пять вечера.

Я открыл глаза, понимая, что видел сон. Но на часах было ровно пять!..

Сел на топчане, оглядел землянку и, осознавая, что могу показаться сошедшим с ума, спрашиваю Рамазана:

— Кто сейчас входил?

— Начальник! Кто может войти, если я тут сижу и вы спите?!

— Моя мама… Она только что открывала дверь!

— Да Господь с вами! Раз я тут — мышь не пробежит! И мама ваша далеко, как вы рассказывали. Не волнуйтесь! На войне всякое может привидеться… — стал уговаривать меня солдат, полагая, что я немного «тронулся».

Понимая совершенную абсурдность своих действий, я тем не менее надеваю сапоги, набрасываю на плечи шинель и говорю Рамазану:

— Пойдем со мной!

Тот посмотрел на меня как на больного, спорить не стал, и мы оба вышли из землянки.

Я направился к большому дереву, словно оно меня притягивало. За деревом послышался хруст веток.

Сознавая, что схожу с ума, иду вперед, огибаю дерево, убежденный, что сейчас увижу маму…

И тут раздается резкий свист летящего снаряда. Взрыв…

Когда рассеялся дым, мы с Рамазаном увидели на том месте землянки, где несколько минут назад покоилась моя голова, огромную воронку.

Как после этого не верить в Бога или иную, с другим названием, сверхъестественную силу?! Причем случаю этому был живой свидетель!

Вот почему солдаты меня не только любили, хотя я и не давал им поблажки, был строгим начальником. Они считали меня своим талисманом!

Кроме Вити Шорникова, я всех привел домой живыми…

Много лет тому назад в газете «Вечерняя Москва» выступал мой коллега — писатель Георгий Гулиа.

Он создал в этом печатном органе рубрику, которую назвал «Рассказы моих друзей», где, ссылаясь на истинных авторов, пересказывал услышанные им забавные «Интересные истории».

Не последнее место в этих «рассказах со слов очевидцев» было отведено моей скромной персоне.

Позже некоторые из моих советских коллег стали пользоваться эпизодами моейжизни, желая познакомить читателя с «интересной историей». Не обходилось и без курьезов, когда интерпретатор путал события, имена, да подчас умудрялся приписывать авторство самому себе.

Мои же швейцарские коллеги поступили со мной куда гуманнее. Они задали мне вопрос: «Почему не пишешь мемуары?» И, чтобы подтолкнуть меня на этот смелый шаг, подарили мне диктофон.

Первый такой агрегат преподнес Жан-Пьер Лаубшер — от Общества писателей Женевы, членом-корреспондентом которого я состою.

Через пару лет, убедившись в том, что Иосиф Прут остается «неподдающимся», сделал повторную попытку известный журналист Рожэ Д’Ивернуа. Он к тому времени написал обо мне в своей книге и в ряде газетных статей, многое знал из моей биографии, а также неоднократно слышал мое утверждение о том, что «писание мемуаров — удел стариков, а я еще способен сочинять пьесы и сценарии!»

Несмотря на это, Рожэ все-таки подарил мне диктофон — портативный и удобный, в надежде пробудить этой механической игрушкой мое монотворчество.

Надо знать, что к технике я не питаю приязни: по сей день пишу простым карандашом (чем, естественно, раздражаю и машинистку, и мою жену, которым приходится разбирать эти каракули!).

Но некоторое время спустя еще кто-то из моих швейцарцев снова настойчиво презентовал мне очередной диктофон (на сей раз уже карманный) с категорической просьбой, когда я начну что-либо рассказывать, только нажать кнопку. Однако и это не сдвинуло меня с места по части писания мемуаров.

Тогда моя жена — Елена Черняк — журналистка и драматург, взялась излагать (действительно не совсем ординарные) события моей жизни в письмах к нашему дорогому другу — Рожэ Д’Ивернуа. Она тайком включала диктофон и, задавая разные вопросы, слушала мои рассказы. Должен честно сказать, Елена добилась многого (я имею в виду не качество, а количество: перепечатка с диктофонных лент составила более 200 страниц).

Когда жена показала мне огромную кипу бумаг и я разобрался в этом материале, то решил, что он может представить интерес для моих швейцарских друзей тоже и что все-таки стоит перевести его на французский язык.

Я это сделал и дал почитать мой опус доброму знакомому — известному женевскому издателю Леону Нажелю. От него получил следующий ответ:

Очень, Иосиф, любопытно, но… полный меланж! Вряд ли кто-либо сможет, прочитав это, разобраться в вашей биографии! Если вы приведете весь материал в нормальный вид, разобьете его на главы — одно название которых станет вызывать интерес; на последовательность событий — по годам, то получится рукопись большой и увлекательной книги, которую я с удовольствием выпущу в жизнь!

Такие теплые слова крупнейшего специалиста издательского дела и побудили меня наконец сдаться и уже не рассказывать жене, а самому взяться за перо… Однако излагать все хронологически мне показалось скучным…

Итак, я занялся мемуарами. При этом — отдаю дань мудрости моей жены, ее благородному терпению в нашей совместной жизни, ибо я — не конфета!

Знаменательное событие моего рождения произошло 5 ноября 1900 года по старому стилю, то есть за пятьдесят шесть дней до окончания XIX века.

Мои родители жили в Ростове-на-Дону, но повезли меня рождаться в соседний Таганрог: там жила и работала знаменитая акушерка, некая Фрума. Она принимала детей у всех женщин моей семьи и круга наших близких знакомых. Только она одна твердо знала, когда и кому надо рожать. Всякие споры по этому поводу, попытки доказать несвоевременность столь значительного события были абсолютно бесполезны: женщины рожали тогда, когда назначала Фрума. Как сие ни парадоксально, она ни разу не ошиблась!

Так, на 5 ноября в Таганрог была вызвана и моя дорогая мама. А ей в ту пору исполнилось всего восемнадцать лет.

На торжество появления нового члена семьи, первого внука или внучки, выехали оба деда, одна бабушка: дед Прут был вдовцом, тетя Аня — его двоюродная сестра, старая дева, богатая особа, жившая в Одессе. Она тогда переживала очередную жизненную неудачу: оперный бас, некий Сангурский, обещавший на ней жениться, слово не сдержал! Но тетя Аня — хорошая пианистка, — верная своему чувству, усиленно занималась изучением оперных клавиров, и в тот знаменательный момент как раз «сидела» на «Пиковой даме».

Она громогласно заявила, что, если моя мать родит мальчика — его должны назвать Германом! Коли появится девочка — Лизой!

Подкрепила тетя Аня свою просьбу обещанием: в случае выполнения ее условий внести на счет новорожденного ребенка тысячу рублей (деньги по тем временам огромные: корова стоила десять рублей!).

Начались роды. Я шел ногами. Так как они были предельно тонкими, Фрума безапелляционно заявила:

— Девочка!

После чего тетя Аня закричала:

— Лиза!

Но когда я, выходя, дошел до середины, Фрума, присмотревшись, поняла, что ошиблась. И уже более спокойно, но совершенно уверенно произнесла:

— Смотрите! Оказывается, мальчик.

— Герман! — воскликнула тетя Аня.

— Осип! — рявкнул дед Прут. — Так звали моего отца, так будут звать и моего внука.

— А Осипом зовут, между прочим, и моего дворника! — закричала тетя Аня. — Вот ему что, а не тысяча!

И при этом она мне, не совсем вышедшему из моей мамы, сунула большую полновесную дулю.

Таким образом, несмотря на то, что моя голова еще не покинула материнского чрева, я уже успел потерять одну тысячу рублей. Поэтому всю последующую жизнь стоически несу, терплю и мужественно переношу материальные потери. Спасибо тете Ане за своевременный урок!

Совсем недавно, в перерыве работы над сценарием о Лефорте, который пишу вместе с моей Леночкой, я — составил свое генеалогическое древо.