Читаем Неоригинальный онлайн бесплатно

Главные.

Ганя – Гаврила Ардалионович Иволгин.

Настасья Филипповна – Настасья Филипповна Барашкина

Мышкин – Лев Николаевич Мышкин, князь.

Аглая – Аглая Ивановна Епанчина.

Второго плана.

Генерал Епанчин – Иван Федорович Епанчин, отец Аглаи.

Генерал Иволгин – Ардалион Александрович Иволгин, отец Гани.

Варя -Варвара Ардалионовна Иволгина, сестра Гани.

Птицын – Иван Петрович Птицын, супруг Вари.

Коля – младший брат Гани.

Ипполит – приятель Коли.

Фердыщенко – жилец в квартире Гани.

Лизавета Прокофьевна – мать Аглаи.

Нина Александровна – мать Гани.

Александра – сестра Аглаи.

Аделаида – сестра Аглаи.

Рогожин – Парфен Семёнович Рогожин, жених Настасьи Филипповны.

Есть люди, о которых трудно сказать что-нибудь такое, что представило бы их разом и целиком, в их самом типическом и характерном виде; это те люди, которых обыкновенно называют людьми «обыкновенными», «большинством», и которые действительно составляют огромное большинство всякого общества.

Когда же, например, самая сущность некоторых ординарных лиц именно заключается в их всегдашней и неизменной ординарности, или, что еще лучше, когда, несмотря на все чрезвычайные усилия этих лиц выйти во что бы ни стало из колеи обыкновенности и рутины, они все-таки кончают тем, что остаются неизменно и вечно одною только рутиной, тогда такие лица получают даже некоторую своего рода и типичность, – как ординарность, которая ни за что не хочет остаться тем, что она есть, и во что бы то ни стало хочет стать оригинальною и самостоятельною, не имея ни малейших средств к самостоятельности.

В самом деле, нет ничего досаднее, как быть, например, богатым, порядочной фамилии, приличной наружности, недурно образованным, не глупым, даже добрым, и в то же время не иметь никакого таланта, никакой особенности, никакого даже чудачества, ни одной своей собственной идеи, быть решительно «как и все». Богатство есть, но не Ротшильдово; фамилия честная, но ничем никогда себя не ознаменовавшая; наружность приличная, но очень мало выражающая; образование порядочное, но не знаешь, на что его употребить; ум есть, но без своих идей; сердце есть, но без великодушия, и т. д., и т. д. во всех отношениях. Таких людей на свете чрезвычайное множество и даже гораздо более, чем кажется; они разделяются, как и все люди, на два главные разряда: одни ограниченные, другие «гораздо поумнее». Первые счастливее. Ограниченному «обыкновенному» человеку нет, например, ничего легче, как вообразить себя человеком необыкновенным и оригинальным и усладиться тем без всяких колебаний. Стоило некоторым из наших барышень остричь себе волосы, надеть синие очки и наименоваться нигилистками, чтобы тотчас же убедиться, что, надев очки, они немедленно стали иметь свои собственные «убеждения». Стоило иному только капельку почувствовать в сердце своем что-нибудь из какого-нибудь общечеловеческого и доброго ощущения, чтобы немедленно убедиться, что уж никто так не чувствует, как он, что он передовой в общем развитии. Стоило иному на слово принять какую-нибудь мысль или прочитать страничку чего-нибудь без начала и конца, чтобы тотчас поверить, что это «свои собственные мысли» и в его собственном мозгу зародились. Наглость наивности, если можно так выразиться, в таких случаях доходит до удивительного; всё это невероятно, но встречается поминутно. Эта наглость наивности, эта несомневаемость глупого человека в себе и в своем таланте, превосходно выставлена Гоголем в удивительном типе поручика Пирогова. Пирогов даже и не сомневается в том, что он гений, даже выше всякого гения; до того не сомневается, что даже и вопроса себе об этом ни разу не задает; впрочем, вопросов для него и не существует. Великий писатель принужден был его наконец высечь для удовлетворения оскорбленного нравственного чувства своего читателя, но, увидев, что великий человек только встряхнулся и для подкрепления сил после истязания съел слоеный пирожок, развел в удивлении руки и так оставил своих читателей. Я всегда горевал, что великий Пирогов взят Гоголем в таком маленьком чине, потому что Пирогов до того самоудовлетворим, что ему нет ничего легче как вообразить себя, по мере толстеющих и крутящихся на нем с годами и «по линии» эполет, чрезвычайным, например, полководцем; даже и не вообразить, а просто не сомневаться в этом: произвели в генералы, как же не полководец? И сколько из таких делают потом ужасные фиаско на поле брани? А сколько было Пироговых между нашими литераторами, учеными, пропагандистами. Я говорю «было», но, уж конечно, есть и теперь…

Действующее лицо нашего рассказа, Гаврила Ардалионович Иволгин, принадлежал к другому разряду; он принадлежал к разряду людей «гораздо поумнее», хотя весь, с ног до головы, был заражен желанием оригинальности. Но этот разряд, как мы уже и заметили выше, гораздо несчастнее первого. В том-то и дело, что умный «обыкновенный» человек, даже если б и воображал себя мимоходом (а пожалуй, и во всю свою жизнь) человеком гениальным и оригинальнейшим, тем не менее сохраняет в сердце своем червячка сомнения, который доводит до того, что умный человек кончает иногда совершенным отчаянием; если же и покоряется, то уже совершенно отравившись вогнанным внутрь тщеславием. Впрочем, мы во всяком случае взяли крайность: в огромном большинстве этого умного разряда людей дело происходит вовсе не так трагически; портится разве под конец лет печенка, более или менее, вот и всё. Но все-таки, прежде чем смириться и покориться, эти люди чрезвычайно долго иногда куролесят, начиная с юности до покоряющегося возраста, и все из желания оригинальности. Встречаются даже странные случаи: из-за желания оригинальности иной честный человек готов решиться даже на низкое дело; бывает даже и так, что иной из этих несчастных не только честен, но даже и добр, провидение своего семейства, содержит и питает своими трудами даже чужих, не только своих, и что же? всю-то жизнь не может успокоиться! Для него нисколько не успокоительна и не утешительна мысль, что он так хорошо исполнил свои человеческие обязанности; даже, напротив, она-то и раздражает его: «Вот, дескать, на что ухлопал я всю мою жизнь, вот что связало меня по рукам и по ногам, вот что помешало мне открыть порох! Не было бы этого, я, может быть, непременно бы открыл – либо порох, либо Америку, – наверно еще не знаю что, но только непременно бы открыл!» Всего характернее в этих господах то, что они действительно всю жизнь свою никак не могут узнать наверно, что именно им так надо открыть, и что именно они всю жизнь наготове открыть: порох или Америку? Но страдания тоски по открываемому, право, достало бы в них на долю Колумба или Галилея.

Действие происходит в квартире Настасьи Филипповны.

С левой стороны сцены распологается входная дверь, которая спрятана за портьерой. Справа – овальный обеденный стол. Вокруг стола расставлены пять стульев.

За столом сидят две незнакомые дамы и мужчина средних лет. Этот мужчина – господин Фердыщенко. Фердыщенко отпускает какие-то острословные фразы, дамы смеются.В центре сцены стоят Тоцкий, Птицын и Настасья Филипповна и что-то спокойно обсуждают.

Свет равномерно освещает обе группы людей.

Звучит дверной колокольчик за кулисами. Общий свет приглушается. Яркий луч света падает на портьеру перед входной дверью.

Входит горничная.

Горничная. Генерал Епанчин и господин Иволгин.

Входят сначала Иван Федорович Епанчин и следом Гаврила Ардалионович Иволгин в сопровождении горничной. Настасья Филипповна идёт к входной двери, на встречу гостям.

Настасья Филипповна. Рада вас видеть, господа. Проходите, располагайтесь.

Троцкий. Здравствуйте, господа. Иван Федорович, приглашаю вас на два слова.

Генерал Епанчин. С удовольствием, любезный Афанасий Иванович.

Они оба пошли в угол залы.

Ганя. Примите мои искренние, на сколько это возможно после всего случившегося, поздравления.

Настасья Филипповна. Вы всё ещё сердитесь на меня? Не сердись, прошу вас. Присоединяйтесь к гостям.

Настасья Филипповна проводит Ганю к обеденному столу.

Общий свет над сценой гаснет, луч света вырывает из темноты Ганю, следящего за столом.

Общество, собравшееся у Настасьи Филипповны, состояло из самых обыкновенных и всегдашних ее знакомых. Было даже довольно малолюдно, сравнительно с прежними годичными собраниями в такие же дни. Присутствовали, во-первых и в главных, Афанасий Иванович Тоцкий и Иван Федорович Епанчин; оба были любезны, но оба были в некотором затаенном беспокойстве по поводу худо скрываемого ожидания обещанного объявления насчет Гани.

Кроме них, разумеется, был и Ганя, – тоже очень мрачный, очень задумчивый и даже почти совсем «нелюбезный», большею частию стоявший в стороне, поодаль, и молчавший.

Ганя вспоминает свой примирительный диалог с князем Мышкиным после скандала с ним.

Над сценой появился большой экран. На экране изображение князя Мышкина. Ганя обращается к изображению князя, князь с экрана отвечает Гане.

Ганя (сокрушенно). Князь, я сделал подло, простите меня, голубчик. Ну, простите, ну, простите же! Ну, хотите, я вашу руку сейчас поцелую!

Мышкин (взволнованно). Я никак, никак не думал, что вы такой! Я думал, что вы… не способны.

Ганя. Повиниться-то?.. И с чего я взял давеча, что вы идиот! Вы замечаете то, чего другие никогда не заметят. С вами поговорить бы можно, но… лучше не говорить!

Мышкин (указывая взглядом на Варю). Вот пред кем еще повинитесь.

Ганя. Нет, это уж всё враги мои. Будьте уверены, князь, много проб было; здесь искренно не прощают!

На экране появляется Варя.

Варя (отрезала). Нет, прощу!

Ганя (с недоверием). И к Настасье Филипповне вечером поедешь?

Варя (спокойно). Поеду, если прикажешь, только лучше сам посуди: есть ли хоть какая-нибудь возможность мне теперь ехать?

Ганя (злобно смеясь). Она ведь не такая. Она видишь какие загадки загадывает! Фокусы!

Варя (ехидно). Сама знаю, что не такая, и с фокусами, да с какими? И еще, смотри, Ганя, за кого она тебя сама почитает? Пусть она руку мамаше поцеловала. Пусть это какие-то фокусы, но она все-таки ведь смеялась же над тобой! Это не стоит семидесяти пяти тысяч, ей-богу, брат! Ты способен еще на благородные чувства, потому и говорю тебе. Эй, не езди и сам! Эй, берегись! Не может это хорошо уладиться!

Сказав это, вся взволнованная Варя исчезла с экрана.

Ганя (усмехаясь). Вот они всё так! И неужели же они думают, что я этого сам не знаю? Да ведь я гораздо больше их знаю.

Мышкин (робко). Если знаете сами, как же вы этакую муку выбрали, зная, что она в самом деле семидесяти пяти тысяч не стоит?

Ганя. Я не про это говорю, а кстати, скажите мне, как вы думаете, я именно хочу знать ваше мнение: стоит эта «мука» семидесяти пяти тысяч или не стоит?

Мышкин. По-моему, не стоит.

Ганя. Ну, уж известно. И жениться так стыдно?

Мышкин. Очень стыдно.

Ганя. Ну так знайте ж, что я женюсь, и теперь уж непременно. Еще давеча колебался, а теперь уж нет! Не говорите! Я знаю, что вы хотите сказать…

Мышкин. Я не о том, о чем вы думаете, а меня очень удивляет ваша чрезвычайная уверенность…

Ганя. В чем? Какая уверенность?

Мышкин. В том, что Настасья Филипповна непременно пойдет за вас и что всё это уже кончено, а во-вторых, если бы даже и вышла, что семьдесят пять тысяч вам так и достанутся прямо в карман. Впрочем, я, конечно, тут многого не знаю.

Ганя сильно пошевелился в сторону князя.

Ганя. Конечно, вы всего не знаете, да и с чего бы я стал всю эту обузу принимать?

Мышкин. Мне кажется, что это сплошь да рядом случается: женятся на деньгах, а деньги у жены.

Ганя (задумчиво). Н-нет, у нас так не будет… Тут… тут есть обстоятельства… А что касается до ее ответа, то в нем уже нет сомнений. Вы из чего заключаете, что она мне откажет?

Мышкин. Я ничего не знаю, кроме того, что видел; вот и Варвара Ардалионовна говорила сейчас…

Ганя. Э! Это они так, не знают уж, что сказать. А над Рогожиным она смеялась, будьте уверены, это я разглядел. Это видно было. Я давеча побоялся, а теперь разглядел. Или, может быть, как она с матерью, и с отцом, и с Варей обошлась?

Мышкин. И с вами.