Читаем Неоконченная исповедь онлайн бесплатно

Janusz Leon Wi'sniewski

SPOWIED'Z NIEDOKO'NCZONA

До сих пор неизвестно, почему примерно два миллиарда лет назад на Земле произошло разделение на самцов и самок. Эволюционно, с точки зрения выполнения самой важной задачи – продления жизни рода и распространения исключительно своих генов – это разделение тогда имело только минусы. Более того, оно было чем-то абсолютно несуразным. Размножение – если на дело взглянуть логично – это в сущности тиражирование. Как, например, это делают бактерии: одна делится на две, эти две – еще на две, так получается четыре, и так далее. В каждом новом поколении бактерий становится вдвое больше, и они точно клонируют генетический бесполый материал своего, скажем так, единичного родителя. В случае полового размножения, это когда в акте зачатия принимают участие самка и самец, все совсем наоборот. Из большего количества получается меньшее количество, из двух клеток образуется одна, и, кроме того, если мы говорим о себе лично, то мы допускаем к своей клетке не просто чужие, а прямо-таки чуждые гены, которые могут взять верх над нашими генами. К тому же это сопровождается потерей энергии, времени и бдительности, за что можно было тогда (впрочем, можно и сейчас, в наше время) поплатиться жизнью. Правда, можно допустить, что, выбирая чужие, мы выбираем гены получше, чем наши, но эта концепция оказалась несостоятельной: у родителей никогда не может быть уверенности, что потомству будут переданы – от самки или от самца – именно лучшие гены. Не лучше ли быть эгоистичным и остаться при своих генах? Проверенных?

Американский биолог-эволюционист Джордж Кристофер Уильямс в шестидесятых годах двадцатого века фактически показал, что наш эгоизм оправдан, потому что он имеет генетическую производную. Гены эгоистичны. Интересную книгу, прямо скажем – бестселлер, что крайне редко для научно-популярной литературы, в 1976 году написал возмутитель спокойствия Ричард Докинз[1]. Для выживания вида гены его представителей должны подвергаться изменениям, чтобы защитить их от вездесущих патогенов, то есть вирусов, бактерий, грибков. Они должны постоянно изменять свою систему защиты от новых врагов. Бежать что есть сил, чтобы остаться в этом же месте – так, как это Красная Королева объясняет Алисе (из книги Льюиса Кэрролла Алиса в зазеркалье). Все это, однако, не является достаточным основанием для происшедшего около двух миллиардов лет назад разделения на два пола. Почему? Да потому что патогенов еще не было…

Это разделение на два пола тогда еще не было началом истории греха. Самки и самцы в течение очень долгого времени размножались бесконтактно. Самки откладывали яйца, самцы оплодотворяли икру, а эмбрионы развивались во внешней среде. Это было время, когда жизнь проходила только в водах океана. Только около 375 миллионов лет назад, намного позже разделения на полы, в так называемом позднем девонском периоде, появились первые позвоночные, которые совокуплялись. Это были плакодермы, давно вымершие рыбы. Эгоистичные гены образовали у самцов копулятивный орган в виде маленького аппендикса на ободе подвздошной кости, а у самки отверстие, через которое семя попадало в ее тело. Так возникли первые гениталии. Окаменелости плакодермов показывают, что в дополнение к пенисам самцы имели очень мощную широкую нижнюю челюсть – свидетельство того, что они служили для захвата самок и фиксации их во время совокупления. В 2005 году палеонтологи сделали ставшее своего рода научной сенсацией открытие относительно секса плакодермов, тех, кто был у самого основания эволюционной лестницы: плакодермы, акулы, костяные рыбы, лягушки, динозавры, птицы, млекопитающие. Такая репродуктивная стратегия – также результат эгоизма генов: она позволила выжить в девоне, когда моря кишели хищниками и живорождение давало больше шансов на выживание.

Сильная нижняя челюсть у самца плакодермы указывает на на то, что с самого начала эволюции акт coвокупления скорее всего не был тем, о чем мечтала самка этой доисторической рыбы. Если рыбы вообще умеют мечтать. Совокупление почти у всех видов является для самки, как правило, чем-то неприятным, однако, ведомая эволюционным долгом, она вступает в контакт, но удовольствия от этого, скорее всего, не получает. Впрочем, и о самце тоже трудно сказать, что он испытывает удовольствие. Глядя в зоопарке на физиономию совокупляющегося самца гориллы, невольно приходишь к выводу, что если он что и испытывает, то никак не удовольствие, а нечто прямо противоположное. Из близких Homo sapiens приматов только Pan paniscus, или карликовый шимпанзе, известный больше как бонобо, кажется, получает от секса удовольствие. Им свойственны продолжительный срок сексуальной активности и высокая частота актов нерепродуктивного секса, что делает сексуальное поведение бонобо очень похожим на поведение человека.

Противоположный пол уже давно привлекает вид Homo sapiens. И здесь дело не в так называемой любви двух гетеросексуальных субъектов, начинающейся на самом деле с безграничного любопытства. Любви в абстрактном смысле не было замечено даже у бонобо. Только люди умеют говорить и любить. Людей разбирает самое что ни на есть биологическое любопытство. В ответе на вопрос фирмы Durex в 2015 году: «Не хотела бы ты стать мужчиной/Не хотел бы ты стать женщиной, а если да, то на какое время?» – были получены очень симптоматичные ответы. Более 83 процентов мужчин (выборка составила 3200 человек в возрасте 25–49 лет) хотели бы «испытать, что за удовольствие такое иметь пенис в себе». В аналогичной выборке только немногим больше 42 процентов женщин хотели бы «испытать, что ощущает мужчина во время проникновения в вагину».

Похоже на то, что гены у мужчин все-таки более эгоистичны…

– Моя казнь была назначена на вторую половину января 1998 года, – говорит по-английски с американским акцентом, спокойным голосом, медленно, обдумывая каждое слово, без эмоций, невысокая коренастая крашеная блондинка в пестром черно-белом свитере. В марте 2016 года здесь, в Берлине, будет отмечать свой пятьдесят второй день рождения. Почти половину жизни, более двадцати четырех лет, она провела в камере смертников на территории тюрьмы строгого режима в американском штате Аризона.

– Сначала в камеру вошел врач, который проверил мои вены. Внимательно осмотрел, а потом долго обстукивал пальцами венозные утолщения на обеих руках. На высоте локтей, только с внутренней стороны. Они должны были быть уверены, что не будет никаких препятствий для размещения в моих венах двух периферических венозных катетеров (венфлонов). Всегда для уверенности устанавливают два, чтобы исключить необходимость повторять казнь, если один из катетеров окажется поврежден. Поэтому по обоим прокачивается яд. Во время убийства яд поступает только через один катетер, но, в случае возможных технических накладок, как они это называют, яд можно немедленно перенаправить по второму. Это нормальная процедура, предваряющая смертную казнь в США. У некоторых осужденных, из тех, кто в прошлом имел дело с наркотиками, часто такие изуродованные вены, что очень трудно установить катетеры. Я знаю случаи, когда их установка занимала более получаса. Защитники прав человека в США решили, что это негуманно и смахивает на пытку. И изменили правило. Стали ставить не один, а два венфлона. Человек, когда он уже точно знает, что надежды нет, хочет поскорее разделаться с жизнью. У него тогда каждая секунда на счету, и каждая дополнительная секунда кажется ему пыткой. После врача, который осмотрел мои вены, в камеру пришел священник «оказать мне последнюю поддержку». Я не спрашивала его, от какого бога он приходит, а он не спросил меня, верю ли я в Бога вообще. В США получение «этой услуги» – неотъемлемое право осужденных, а вот, например, в Китае уже нет. Так же как и выбор последней трапезы. Но не священник и не его Бог оказали мне последнюю поддержку. Ее оказали мне мои адвокаты. Это благодаря им ко мне не стали подключать капельницу с ядом и не запустили насос. Оказалось, что в этом нет необходимости, потому что я невиновна. Правда, выяснилось это не сразу, а выяснение чуток затянулось. С того обследования вен в январе прошло пятнадцать лет с хвостиком, пока одна судья в Аризоне не признала, что «практически не существует никаких доказательств, позволяющих возбудить процесс против обвиняемой в убийстве». Пятнадцать лет…

Второго декабря 1989 года Джеймс Линн Стайерс, сожитель Дебры Милке, 1964 года рождения, вместе со своим приятелем Роджером Скоттом взяли на экскурсию четырехлетнего сына Дебры, Кристофера. Во время этой экскурсии Кристофер был застрелен. После ареста Скотт сказал, что убийство было заказано Деброй Милке, которая хотела получить якобы пять тысяч долларов страховых за смерть своего сына. Милке никогда такой страховки не подписывала. Женщину допросил офицер полиции по имени Арманд Салдати. Во время судебного процесса Салдати дал показания: Милке призналась в том, что заказала своего сына. Не было найдено ни одного протокола проведенного Салдати допроса, ни одной видео- или аудиозаписи, которая подтверждала бы эти показания. Несмотря на это, двенадцатого октября 1990 года Дебра Mилке была приговорена аризонским судом к смертной казни. Этот приговор вызвал много споров, особенно когда выяснилось, что Роджер Скотт был шизофреником. Более того, были обнародованы незаконные методы допроса практиковавшиеся офицером полиции Армандом Салдати. Верховный суд штата Аризона на семнадцатый день марта 2015 года оправдал Дебру Mилке, она провела в камере смертников двадцать четыре года.

– Моя камера? Мои тюремные будни? Три метра. Сине-серый бетон, туалет, умывальник, узкая койка. Еду подавали через окошко в двери камеры. В тюрьме я была единственной со смертным приговором, так что нельзя мне было поддерживать никаких контактов с другими женщинами. Даже во время прогулок у меня был свой собственный, закрытый решеткой проход. Я боролась с одиночеством. В четыре утра, когда в тюрьме было тихо, я вставала. Писала или читала. В пять открывалось окошко в двери камеры, и мне через него пропихивали завтрак. До полудня я медитировала, делала отжимания и слушала музыку. Вела дневник. Мне очень не хватало тактильного контакта. Физический контакт с другим человеком у меня случался только тогда, когда на меня надевали наручники. Помню, как после нескольких лет моей отсидки в тюрьму пришла работать новая охранница. Однажды она открыла окошко, через которое подавали еду, просунула свои руки и сказала: «Дебра, иди сюда», – после чего взяла мои руки в свои. Официально это было запрещено. Теперь, когда кто-то дает мне руку, я все еще чувствую ладони той женщины, хотя даже не знаю, как ее звали…

– И вот что я вам скажу – эта работа точно не для одиноких женщин. Даже не для тех, кто сам выбрал свое одиночество. Вроде меня, – говорит она, медленно подняв бокал к губам. – Это, скажу я вам, даже не для одиноких лесбиянок, – добавляет через некоторое время с улыбкой.

Нежная, почти воздушная, ласкающая красота. Длинные натуральные каштановые волосы схвачены в конский хвост лентой цвета оливковой зелени. Чуть тронутая загаром кожа на щеках, темно-синие глаза, длинные густые ресницы, когда опускает веки. Пухлые широкие губы, маленький, осыпанный веснушками, слегка вздернутый носик, небольшой шрам на высоком лбу, прямо у линии роста волос. На губах почти совсем нет макияжа, если не считать остатков розовой помады. Нежно-розовая персиковая кожа лица. Трудно поверить в искренность ее слов о том, что она «приближается к концу молодости» и что «тридцатка и есть такой конец». Под расстегнутой толстовкой с капюшоном эластичная зеленая футболка, стягивающая тяжелую большую грудь. На ногах ядовито-зеленые кроссовки.

Небольшое уютное кафе в парке, рядом с ботаническим садом во Франкфурте, полное в это время решивших подкрепиться велосипедистов, бегунов и пешеходов со скандинавскими палками.