Читаем Неложные мотивы онлайн бесплатно

Это — первый сборник проекта, состоящего из тринадцати сходных.

В чем же суть проекта и этого конкретного сборника, первого и первопричинного, как бы натолкнувшего меня на идею всего проекта?

Конечно, конечно, и до сей поры, учитывая мой в принципе паразитический тип существования в искусстве (признаюсь, признаюсь, но не совсем в том смысле, в котором как бы от меня это признание ожидается), я писал разного рода аллюзии и вариации на стихи чужие. Но, заметьте, это были известные стихи известных поэтов, так сказать, поп-материал, сразу ставивший меня в позицию жесткого отстранения (отнюдь не соперничества, как бывало когда-то, когда великие соперничали с великими). Я был маленьким и посторонним. Я разговаривал с памятниками, мой разговор был слышен, явен и звучал только по причине их усиливающего медно-чугунного звучания. Мой же голос был слаб и убог. Даже как бы и отсутствовал вовсе, являя этим отсутствием единственную мою возможность соприсутствия с ними в качестве немого укора (но не им, не им, великим, конечно, а судьбе!). Конечно же, всякие экзистенциальные штучки вырастали только как махровые цветочки комплексов и амбиций, впрочем, вполне бессознательно, как им и должно.

Иное дело стихи людей еще не канонизированных, моих коллег, живых современников. Я как бы входил в живой и непосредственный контакт с ними, притворяясь соавтором, толкователем, нисколько (может быть, опять-таки по собственной гордыне) не умаляясь перед ними. Но и, конечно, конечно, прилипал к ним как уже упомянутый и неистребимый в себе паразит, используя их — но уже не славу и имидж, как в случае с великими, а начальный творческий импульс, их находки и конкретные сюжетные и словесные ходы, на которые бы меня самого и не достало бы.

Заранее прошу прощения у авторов, мной использованных, что я не испрашивал разрешения, что своим вмешательством я нарушил некое табу суверенности творческой личности (слабым оправданием мне в этом может служить моя собственная открытость любому вторжению в мою деятельность — приходите, дорогие, вторгайтесь!). При этом я соображал так: произведения этих авторов сами по себе живут, неуничтожимы, как во времени, так и в вечности — подходи, снимай с полки, наслаждайся, забывай или вовсе не знай о всяких там перелицовщиках и мусорщиках.

Тем более, опусами по мотивам чьих-то творений баловались и до меня многие великие, так что сам жанр нарушения подобного табу как бы введен в традицию, окультурен и может быть списан на шутки и проделки великих, и в наше время не выглядит уже столь варварски, как иногда казалось и мне самому в процессе затрагивания грубыми пальцами тонкой плоти чужих творческих порождений.

Естественно, я отбирал стихи, чем-то меня затронувшие, отбирал я их и в сборниках, и в периодической публикации.

При этом присутствовала задняя немного жалостливая мысль: может, кто-нибудь из этих тринадцати мной используемых станет со временем известен, и я, как на подножке трамвая, зайцем, может быть, проникну в прихожую вечности. А что — такое бывало, бывало. Все-таки в тринадцать, вернее, учитывая и себя, в четырнадцать раз больше вероятность подобного. А уж коли станется и моему недостойному имени послужить каким-то своим пригодившимся боком истории, то уж буду рад, счастлив помянуть там и имена моих соратников по данному проекту.

Да, и напоследок, — все слабости, неувязки, неловкости и несуразности, а порой и непристойности прошу, конечно же, списать на мой счет как проявление низости, несуразности и суетливости моей натуры. Оригиналы тут ни при чем.

Коснулся разговор высокого

Все стихли, как налившись соком

Неведомого

Как будто острою осокою

Коснулись тела, и осока

Вдруг налилась девичьим телом

И неземным самоотдельным

Цветком махровым расцвела

Так вот было

В наши времена

Ты видишь, разве ж я не лью

Не проливаю

Немытые большие слёзы? –

Рыдает Роза Соловью

О Господи, когда бы в розе

Всё дело было!

Вон, страна рушится!

Кровь льётся!

Города, как Сталинград,

погребены под собственными останками! –

Об этом, об этом надо!

Ребёнок чистит пальчики

От мокрого песка

К нему подходят мальчики

Местные

Его берёт тоска

Но они проходят кучкою

Неясно веселясь

И он безумной Жучкою

Вдруг

Виляя и виясь

На четырёх лохматых лапах

В ужасе летит за ними

Лая и задыхаясь

Однообразный ход вещей –

Летают мухи преотлично

Я наварю к обеду щей

Жирных

Правда скорее символично

Чем реально

И станет хорошо и скучно

Глядь — за спиною кто-то скушал

Всё

Не мыши ведь

Я безумен, но ругать

Бабушка не станет

Безумная же

Меня

Хорошо в полях гулять

На колхозном стане

По осени

Ноги в грязи извозив

Ой, как сладко! сладко!

Вон, уже лежит в грязи

Тёплой

Дивная солдатка

Меня ожидая

Есть некъя низменная часть

От целого меня

Что воспалив дурную страсть

И вдруг переменя

Меня

Нежного

Тихого

Целиком переменя

Бросает в некий страшный омут

А ведь могло б всё по-другому

Выйти

Между нами

Двоими

Ясно дело, что по мотивам не любой поэзии можно писать. Но и ясно, что к поэзии, послужившей мотивом к написанию этих опусов, они имеют весьма условное отношение. Но что же их тогда связывает? Трудно сказать. Зачастую — просто удачно и вовремя брошенный взгляд на прилавок, где долго, не привлекая ничьего внимания, пылилась эта книжонка. Я не хочу сказать, что эти стихи не имели, кроме меня, иного читателя (хотя так хотелось бы), но мое прочтение, по определению данного труда, есть наиболее пристальное и пристрастное. Оно есть сильное толкование. То есть такое толкование, которое зачастую мало что оставляет от толкуемого материала.

Вот и сошлось две подруги

На просеке, как листа

Белизна

Нетронутая

Но мы не любили друг друга

Я гордой была, ты — проста

Была

Но я гордой была по-простому

А ты простою была, но истому

Гордости

Прочитывала я на твоём лице

Нагие обовьём друг друга

Как спирали

Но я тебя не вижу, ты так туго

Скручен

Вниз головой, как Пётр — сначала

Тебя ещё я различала

По пульсу

А после — после по причине

Понятной

Тебя уже в своей вагине

Различала лишь

Обнаружила

Различила

Какою-то силой несома

При позднекитайской луне

Бывает вот так хромосома

Опомнится тихо во мне

И вскинется где-то под кожей

В тиши: Я хочу быть такой же

Как она –

Но ведь ты же малюсенькая! –

А я вырасту! –

Тогда и поговорим

Когда лимонная луна

Нависнет над собачьей миской

И вдруг увидит: пусто, склизко

А где собака? — Так она

Давно уже сошла с ума

Тебе разве не передавали? –

Нет. Жаль. Хорошая была собака. –

Да уж, действительно хорошая

Их муки вечные не ждут

Сволочей

Привыкших

Спокойны их сердца

Посткоммунистические

Да, им к лицу их подлый труд –

До кончиков конца

Их!

Ишь –

Раскраснелись даже

Бесстыдные немыслимые вещи

С улыбкою мне шепчет по ночам

Он! –

Кто? –

Не знаю

И груди топчет и рукою ищет! –

Что ищет? –

Да противоположное очам! –

А что очам-то противоположное? –

А и сказать не могу! –

Почему же это? –

Стыдливая я

Два чёрных яда, сладкие на вкус

Я знаю их, но путаю упорно –

Один из них как Плотиновый Нус

Другой из них пустой и просто чёрный

Но оба страшно ядовитые

Однако для меня безвредные

А вот ребёнок в руки их берёт

Тихо! –

Посмотрим же, какой он изберёт

Стояли тихо у дверей

В вечерний поздний час

Как тени

И шустрый маленький еврей

Как мышка между нас

В дом прошмыгнул

Вот я сейчас его кнутом! –

О ком ты? — Я о том

Еврее! –

Каком еврее? –

Ну, что в дом прошмыгнул! –

Да ты путаешь что-то

Вот еще один камень в основание того благостного времени, когда поэты, как последние из способных на то людских особей (так положено, полезно и осмысленно — их взаимоотталкивание и противостояние как символ и явление предельной человеческой самости в ее предельном напряжении самопознания и становления), возлюбят друг друга и писания друг друга. И станут всматриваться в чужие слова, пытаясь их постичь и преобразовать в свои. Когда письмо станет не коллективным, а соборным — письмом одного общего текста, с малыми вариациями в виде ныне вам представляемых, в жанре "по мотивам поэзии…"

Посидели мы долго, душевно

И причина прямая была –

Дом над Волгой и прочьи дела

И какой-то больной там душевно

Не наш

По-тибетски, мучительно долго

Выл над неописуемой Волгой

Уплывающей

Та улица с пожухлой крапивой

Шаболовка

В которую без памяти влюблён

С детства

И будочка с непробованным пивом –

Ребёнок ещё всё-таки

И прочее, и прочее, и клён

И тополь

Где я стоял, впервые холодея

Не помню от чего, как Галатея

Ещё только антропоподобная

Вот поеду в гости я к Марине

С поезда сойду и поверну

К дачам

И помажу зубы поморином

К ночи

В одеяло её тело заверну

Молодое

Упругое

Детективную возьму какую книгу

И пойдёт, пойдёт себе писать интрига

Детективная

Аж до рассвета

Что наморщила нос

Как японский цунами

Разве же между нами

Как аватарами вечности

Этот странный вопрос

Ориентальный? –

Нет

Нам бы, право, домчаться

Друг до друга

Мы ведь все — домочадцы

Запредельного

Нездешнего

Не считай меня самцом

Мерзопакостным Отелло

Я лишь слабый, слабый сон

Чей-то

Слаботочная антенна

Самоориентирующаяся

Возбуждающаяся только

На те, неведомые токи

Из космоса

А так я — чистейшее хвойное стояние

Холодные и бархатные

Как сугробы плечи

А мы такие крохотные

Как мышки, как предтечи

Мышек

Стучим себе коленками

В подземелье

И лишь порою: Лекаря!

Лекаря! –

Доносится –

Барыне опять не по себе! –

Посмеиваемся мы

Мы-то знаем

Давай-ка в рассеянный альт

Нальём лиловатый асфальт

По горло

А после с тобою вдвоём

В соседний снесём водоём

Его

А после на смуглую грудь

Твою

Нальём тёмно-серую ртуть

Тускло поблёскивающую

А после обоих сравним

Тебя и альт –

Которому больше нимб

Страдания и превозмогания

Подходит

Почти моментально после начала этого проекта (письма по мотивам) я обнаружил то, что, собственно, и должен был обнаружить, что, собственно, лежало на поверхности: и так любое наше письмо есть письмо по мотивам. По мотивам всего безумно понаписанного за всю историю человечества. Осознаём мы это или нет — неважно. Знаем ли мы конкретные адреса наших мотивов, или же они сокрыты, по причине их бесчисленного потребления на протяжении тысячелетий, от нас в своей явленной откровенности, — неважно. Вся разница между нами, пишущими, просто в ясности понимания этого и в смирении принятия сей позиции и сего способа неличной артикуляции как бы личного.

В оттенках детского испуга

Как будто что-то там дышало

Мягкое

А после маленькое жало

Высунулось

Я прошептала: Полно, Пуго! –

Что за Пуго?? –

Ну, который застрелился

Так вот

Средь политических отвесов

Нет кроме смертных интересов

Смертельных, в смысле

Никаких иных

Интересов

Пока ускользающий дух

Скользит за прозрачную ширму

Шёлковую

Мы здесь опознали лишь двух

Его аватар — Перво-Шиву

И Перво-Будду

Мистификационных

Когда же она не спеша

Разденется — Вот душа

Наша! –

Опознаем её

Где Маркс свои листки

В тиши марал — там Разин

Скрипящие мостки

Гнева народного

Железным гноем мазал

Безумный

И к нам от древних ханов

Входил немыслим, как Стаханов

Новейших времён

Через головы всех Марксов

Оставив след полупрозрачный

На голубой эмали неба

Стоит внизу прямой и мрачный

Иссиня-чёрный словно эбо-

нитовый

Штырь

Кто он? — да нет, не подпоручик

Он просто армии поручен

На время

А так-то — он гений

Поэт он

Где же ангел под небесами? –

Умирая Святой Сусанин

Вопрошал не гневаясь

Выпивая с поляками

На брудершафт напиток

Смерти с большими раками

Страшных запредельных пыток

Взаимных

Когда мерцавшая звезда

Среди иных пустых пульсаций

Явилась в Вифлеем — тогда

Скотам даже стало казаться

Что всюду некий странный трепет

Пробегает

Что они — ужас что! но терпит

Их кто-то

Заради собственного терпения, любви и надежды

Сидят евангелисты

Как будто бы евреи

По виду

Вдоль длинной галереи

И псевдомускулисты

Мускулисты, в смысле, духовно

Обтянутые кожей

О чём-то невозможном

Переговариваются

В предуведомлениях к предыдущим сборникам этого цикла — стихи по мотивам чужой поэзии — я, как правило, акцентировал тему моего смирения, покорного следования взятому материалу, умерения поэтических амбиций. Ну, в общем, известный мотив поэтического смирения паче гордости. И вот теперь, дабы не выглядеть именно подобным лицемером, отмечаю для всех, да и для себя, в первую очередь, что по прошествии некоторого времени просто неспособен выделить чужой материал, припомнить не свои слова и даже чувства, подвигавшие меня в случае каждого конкретного стихотворения как-то настраиваться на сопереживание. Ничего не помню. Вижу только тексты. Достаточно обычные свои тексты. А впрочем, иногда мелькает в них что-то — и опять они не мои.

Мне было три года

А братишке — шесть

Мы сидели у входа

В храм

И вдруг посыпалась жесть

С крыши

На пустую дорогу

Так я узнал про Бога –

Что Он есть

Я тронул её за юбку

А юбка-то и озлилась

Я было отдёрнул руку

Ан нет — рука прицепилась

Уж рвал я её, отрывал –

А нет! вот с тех пор и стал

Как приклеенный

Или, если хотел отцепиться –

то отцеплялся, но уже

без руки

Я взлетел на коня

Брызжа пеною сам

Кровь текла по усам

Он взглянул на меня

Конь

С некоторым сожалением и пониманием даже

И сказал: Аксакал

Ты бы что ли поскакал

А то всё томишься на месте да слюною брызжешь

На меня

Селиванову бабу

Я вовек не забуду

Вот уже — вислозадый

Я

Вот уже и беззубый

А всё помнится снова

Вспоминается

Как в бору-то сосновом

Она уединялась, скидывала

платье и голой по

колючкам до крови

каталась

А я весь дрожа подсматривал

В самый день Победы новой

Хоронили всем селом

Он лежал в гробу дубовом

В тихой церкви, и псалом

Повисал над ним как бредя

По-еврейски

В виде некоего медведя

Местного

Среднерусского

По Рейхстагу с красными

Звёздами гуляли

Духовные и праздные

Вот и догулялись –

Грудь крутая в орденах

А кругом — ни ох, ни ах! –

Вокруг-то уже одни рейхстаги

целёхонькие понастроены

Да нас в них не пускают

Да и не въедешь как раньше-то

на Катюше

Туман в сиреневом бору

Окутал сытого медведя

А я иду себе, ору

По молодости не предвидя

Ничего подобного

И вдруг — невообразимый он!

Но тут рассеялся туман

И медведь вместе с ним

Рассеялся

Это, оказывается, он из сиреневого тумана-то и соткался

По рекам вздувшиеся жилы

Проносят острую форель

И ломит кости, сухожилья

И стынет кровь — ещё апрель

Ведь

Вода одежду снизу мочит

Но губы синие бормочут:

Не пройдут!

Белый платочек повяжет

Из лесу бормоча

Вроде лесного ручья

Выйдет

Что-то такое мне скажет

Про муравейники, или

Чтобы её схоронили

Когда помрёт

На холме