Читаем Нелепые и безнадежные онлайн бесплатно

Остров был едва заметной точкой на карте, тем самым маленьким темным уголком, в котором в фанатичном экстазе и по сей день сжигают ведьм. Он звался островом Святой Надежды, или же Обителью Забытой Пучины. Скалистый, бесплодный остров в Северном (или уже Норвежском?) море, где-то далеко, там, где его никто не найдет.

Святая Надежда – иллюстрация контраста социально-классового неравенства. Хотя на острове не употребляли слово «класс», островитяне предпочитали «сословие», или еще проще: «наши» и «они» (значение этих местоимений варьировалось в зависимости от того, с какой стороны вы стоите: на Юге, Севере или где-то посередине).

Потомки великих лордов, аристократы, предприниматели, торговцы и прочие обеспеченные господа обитали в южной части острова, в городе Гринкрик. Фасады его были так начищены и напомажены, что в наименее мрачные дни, если не смотреть на серость неба и грязь под ногами, городок можно было принять за Лондон с акварельных открыток, которые привозили на остров бабушки и дедушки нынешних гринкрикцев (это на самом деле было неправдой, не был похож Гринкрик ни на какой Лондон, даже на акварельках близорукого художника на пенсии, но жителей Гринкрика сложно переубедить).

Вы можете указать на то, что в то время Лондон тоже был мрачноватым и грязноватым, но поверьте, с Гринкриком сложно сравниться.

По красивым белокаменным (посеревшим с годами) улочкам с яркими (потускневшими с годами) фонарями прогуливались дамы с зонтиками – не кружевными, настоящими. В магазинах продавались лучшие товары острова (именно острова), красиво украшенные витрины привлекали прелестных толстощеких детишек. Гостей острова (к сожалению, нечастых) встречал чистый порт, полный белоснежных яхт и романтичных парусников, таких бесполезных в бушующем море.

Гринкрик был чудесным местом, не без своих недостатков, разумеется. Главным из них была погода – ежедневные дожди, серое небо, холод, ветер. Никому не понравится жить в таких условиях! Должно быть, именно по этой причине в Гринкрике не встретить ни одного туриста. Так, по крайней мере, утверждали сами гринкрикцы.

Все до единого они были глупы, надменны, считали себя представителями некой «высшей расы» – аристократии. В городе, собираясь под крышами салонов и жалких подобий театров, они пряталась от реального мира, от грязи и убожества, что их окружали.

Таким был городок Гринкрик – прохудившийся оплот цивилизации острова Святой Надежды. Он был далек от намеченного когда-то идеала, очень далек, но именно о нем мечтали жители острова, ради жизни в этом городе они обманывали, воровали, убивали.

Большая часть населения Святой Надежды обитала в деревнях, близ фабрик и рудников, в портах, лесах или же месте куда похуже, как они говорили.

Стоит пройти всего пару кварталов на север, и пред вами предстанет выжженный пустырь, бывший некогда Лаветт-Роу. Пепел, въевшийся в землю, словно щелочь. Скелеты домов, почерневшие от сажи, надломленные, тоскливые. Отовсюду веет смертью.

За пустырем лежит дорога, откладывающая кольца на север.

Со стороны запада, под толстым слоем пепла и грязи, под ногами у вас окажутся сломанные рельсы. Идите по ним и вскоре окажетесь в самом грязном, самом опасном месте острова – в городе Лундон, в зловонном, дряхлом, залитом экскрементами городишке. Быть может, и это место чем-то напоминало Лондон, но средневековый Лондон. Здесь обитали истинные жители острова – пьяные моряки, рабочие многочисленных фабрик и рудников, проститутки, священники, видящие в каждом втором встречном ведьму или прислужника Дьявола. Одним словом, Средневековье. Это место было названо Лундоном в насмешку над мечтами богачей.

Дальше, за Лундоном, на самом севере острова, лежали Проклятая земля, Выжженная земля и Багровый утес – владения бывших хозяев острова, семейства Лаветт.

Кровавые уши – такое прозвание получили Лаветты за странную привычку: умирая, они все выпускали кровь через уши. Медицинского объяснения этому явлению не было. Каким бы образом ни умирал Лаветт, из его ушей сочилась кровь. Всегда.

Мало кто помнил, за что прокляли лорда Лаверота, основателя династии Лаветт, одного из первых обитателей острова, но его семейство до сих пор недолюбливали. Лундонцы остерегались Лаветтов из суеверий. Богачам из Гринкрика они, Лаветты, казались слишком чудаковатыми или даже сумасшедшими. В деревнях Лаветтов считали колдунами. Словом, никто не любил Лаветтов на острове Святой Надежды.

Кстати, одного из них сегодня хоронили на гринкрикском кладбище.

Причину смерти Роджера Лаветта так и не смогли объяснить. Вероятно, все дело в возрасте покойного. Лорд Лаветт дожил до седых волос и безумных мыслей, как говорила его старшая дочь.

В одно сентябрьское по-гринкрикски пасмурное утро покойного не сумел добудиться доктор Морал – единственный, кто терпел капризы старого сумасброда последние несколько лет. Делал это Морал то ли из желания помогать больным и страждущим, как предписывали вера (он не был верующим) и его ремесло, то ли от желания, испытываемого к старшей дочери покойного.

Роджер Лаветт скончался во сне, окропив белые в горошек наволочки кровью из ушей. Скончался во сне… Наверное, для него это лучший исход. Если, разумеется, ему снился приятный сон, а не кошмар. Однако судя по выражению лица лорда Лаветта (если точнее, маске страдания, инкрустированной неподдельным ужасом), покойному снился неприятный сон.

Лорду Лаветту почти всегда снились кошмары, призраки прошлого. В молодости покойный почти не спал, он вечно устраивал пирушки в своем поместье, игнорируя просьбы, наставления, а порой и угрозы мудрого, но слабого отца, робеющего пред младшим сыном. Он ходил по женщинам и много путешествовал. В старости же, уже желая поспать, отдохнуть после долгого холодного дня, отяжеленного болями в спине и подагрой, покойный уснуть уже не мог, ему что-то виделось. Это «что-то» вечно смотрело на него из темного угла и не давало обрести благоговейный покой. Если ему и удавалось задремать, то сон был некрепким, больше походившим на череду ярких, несвязанных между собой картинок.

Как уже говорилось, Роджер Лаветт любил путешествовать. Он объездил всю Европу, побывал в Азии, Африке, на берегах Нового Света и даже в тех уголках Тихого океана, о которых именитые картографы и не предполагали. Роджер Лаветт искал спасения в глубинах джунглей, скрывающих древние племена туземцев, не виданных доселе глазами моряков. Он был путешественник, искатель до мозга костей.

Многие оправдывали такое поведение любовью к экзотике и приключениям, считали, что Роджер Лаветт ради забавы пробивался чрез смертоносные шестнадцатифутовые волны враждебного океана, населенного невиданными мифическими существами. Ради забавы!

В путь его толкала не праздность – его толкал страх. Страх того, что преследовало его семью последнюю тысячу лет, – проклятья дома Лаветт.

Вся семья Лаветтов была проклята, и в каждом члене семьи это проклятье проявлялось по-своему. Кто-то видел призраков, кому-то доставляло удовольствие поедание человеческой плоти (порой даже своей), кто-то тихо сходил с ума. Словом, глупцами были те, кто завидовал этому семейству.

Роджер Лаветт не был исключением и, как и вся его родня, был проклят. Но его проклятье проявлялось не в нем самом. В детстве малыш Роджер даже поверил, что смог избежать кары за грехи предков.

Однако с возрастом, познав женщин и их любовь, он все понял – понял, в чем заключается его проклятье.

Каждая женщина, зачавшая от него, кончала с жизнью или убивала свое дитя. Никто не знал, почему они так поступают, даже они сами.

Он страдал. Он хотел это исправить. Он разыскивал всевозможных колдунов и провидцев. Он пытался найти способ снять проклятье, терроризирующее его семью десять веков. Спустя много лет он нашел того, кого искал. Этим человеком оказалась старая женщина, увешанная дешевыми бусами и мохнатыми оберегам. Она, посмотрев в треснувший стеклянный шар, посоветовала искать подходящую жену вне острова, вне Англии (к коей сугубо формально относился остров Святой Надежды), где-то далеко, там, где никто никогда не слышал о Лаветтах.

Она сказала: «Чистое дитя исцелит кровь потомков». И еще: «Дитя, при коем проклятье кончится, родится вне тени Лаветтов».

Роджер Лаветт не спал многие ночи, глядя на карту, пытаясь понять слова гадалки. В одно утро старший брат Сэмюель обнаружил пустыми комнату брата и один из отцовских тайников в стене.

Роджер сделался одержимым идеей рождения «чистого дитя». Он принялся искать невесту не только там, где не слышали о Лаветтах (то есть во всем мире, за исключением родного острова), а там, где ему могли помочь, там, где слова о проклятии воспримут всерьез.

Первой женой лорда Лаветта стала Вайорика Вражитолу, дочь румынского священника, член тайного ордена охотников на мурони, стригоев и прочей нечисти. Невесту юный лорд отыскал в богом забытой деревушке, в самой чаще суеверного захолустья и возжелал при первой встрече за ее уточненную красоту, ум, сильный характер и знание обрядов экзорцизма.

Свадьбу сыграли в Бухаресте, там же была зачата первая законнорожденная дочь Роджера Лаветта.

Семейная жизнь протекала скучно, любовь развеялась быстро.

Среди необразованных жителей деревни и охотников за нечистью Вайорика казалась эрудированной, очаровательно недоступной красавицей, оказавшейся в этом ужасном месте по какой-то нелепой ошибке. Ее место среди знати, среди роскоши! Лишь на родине, когда было поздно что-либо менять, Роджер Лаветт осознал, какую необразованную дикарку, шипящую на каждый угол в доме, он привез.

Вскоре Вайорика Лаветт оказалась запертой в башне восточного крыла вместе с малолетней дочерью. Там они прожили лет пять, пока судьба не взыскала неоплаченный долг.

Сколько бы ни молилась румынка, сколько бы заклинаний ни читала, взрезая брюхи крыс, сколько бы икон она ни развешивала по стенам проклятого дома, конец близился – одна из жительниц башни должна была покинуть этот мир.

Из жизни Вайорика Лаветт ушла в возрасте двадцати пяти лет, выстрелив себе в голову во время кукольного чаепития серебряной пулей из старого кольта, подаренного отцом на свадьбу. Кровь разлилась по скатерти, лицам напомаженных куколок и маленькой кудрявой девочки, так и не понявшей, что произошло, и продолжавшей пить с мамочкой чай.

В тот самый день малышка впервые услышала Голос. Он сказал ей не плакать.

В момент смерти супруги Роджер Лаветт находился уже на другом конце океана.

Через год, пропадая все это время без вести, Роджер Лаветт вернулся домой с новой женой и двумя младенцами. Женою оказалась не говорящая по-английски, неестественно высокая женщина с красновато-коричневой кожей, усеянной непонятными геометрическими узорами, золотыми волосами, доходящими до пят, и черными глазами.

Ангваснэзомтэка – так ее звали. Уроженка острова, не отмеченного ни на одной карте.

Никто не знал, как Роджер Лаветт попал на этот остров, как он смог найти общий язык с враждебными аборигенами, перебившими половину команды, выживших членов которой по возвращении домой Роджер Лаветт застрелил в порту.

Ангваснэзомтэка породила на свет двух Лаветтов – Гэзунка и Пивэйна. Старшего сына она задушила в колыбели. Ангваснэзомтэку застали за попыткой (удачной, стоит отметить) отгрызть малышу голову и разодрать маленькую грудь, в которой, по ее словам, до сих пор билось сердце.

Если бы не забытая отцом дочь, второго мальчика не удалось бы спасти. Девочка выкрала его из-под носа мачехи, пока та оскверняла труп первенца.

Хороня сына и вторую жену, Лаветт не думал ни о том, каким образам дочь оказалась в нужное время на другом конце дома-лабиринта, ни о том, почему голову его сына так и не нашли.

Через восемь лет Роджер Лаветт вновь отправился в путешествие и вновь вернулся не в одиночестве. С ним прибыло три темнокожие женщины, одна из них была сильно беременна, две – на руках с детьми. Прожив три ночи в Сейкрмоле, женщины взялись за руки и, ступив с одной ноги, спрыгнули с крыши вместе с младенцами.

Последним «сувениром», привезенным из путешествий Роджера Лаветта, была Ёсико Ёсидо. О ее прошлом ничего не известно. Она родила дочь Эмили, с которой так ничего и не сделала, была нелюбима мужем и забита до смерти пасынком шесть лет назад.

Такой была жизнь лорда Лаветта – долгой, насыщенной, окутанной тайной, полной приключений, неповторимых ощущений, но бессмысленной и кончившейся в одиночестве.

Немногие пожелали проститься.

Покойный был человеком не самым приятным. Друзей старый Лаветт не имел и не хотел иметь. «Деловые партнеры» так радовались его кончине, что до сих пор не протрезвели и никак не смогли прийти. Живых родственников осталось немного, почти всех унесла резня на Лаветт-Роу.

На похоронах было лишь трое Лаветтов. Дети покойного.

При стольких неудачах, невзирая на этику, плюя в глаза судьбе, Роджер Лаветт смог-таки оставить жизнеспособное потомство.

Старшей была Вадома Лаветт – дама лет тридцати на вид. Ее худое, бледное, почти белое лицо с впалыми щеками выражало искреннюю скорбь. Их отношения с отцом были сложными, но где-то в глубине души, где-то очень глубоко, она уважала, и, быть может, даже любила его.

Последние годы жизни лорд Лаветт потратил на попытки наладить отношения с Вадомой. Разумеется, у него был скрытый мотив. Избавиться от проклятья, наложенного родной дочерью, предвещавшей ему мучительную смерть, – вот чего он желал.

Последние минуты лорд Лаветт провел с ней. Это она уложила его в постель, зная, что конец близок, заварила снотворный отвар, поцеловала отца перед сном. Мотив старика был ясен, и все же время, проведенное вместе, лесть, уговоры, редкие угрозы, мольбы, смирение тронули Вадому. Она провожала отца в иной мир не как ненавистного тирана, а как никудышного, злобного, но раскаявшегося родителя.

Вадома быстро хлопала черными ресницами, имитируя сдерживаемый плач. Она была в черном платье, сшитом еще до ее рождения, в черном капюшоне. Белоснежная кожа светилась из-за тончайшей вуали, как луна в облачную ночь. Она была похожа на призрака. Высокая, бледная, холодная, окутанная в черноту до кончиков пальцев. Вадома всегда носила перчатки вне стен своего дома.