Читаем Неизбежный (ЛП) онлайн бесплатно

Переводчик: Леруся Нефедьева

Редактор: Тамара

Вычитка: Юлия Цветкова

Обложка: Екатерина Белобородова

Оформитель: Юлия Цветкова

Две равно уважаемых семьи

В Вероне, где встречают нас событья,

Ведут междоусобные бои

И не хотят унять кровопролитья.

Друг друга любят дети главарей,

Но им судьба подстраивает козни,

И гибель их у гробовых дверей

Кладёт конец непримиримой розни.

Их жизнь, любовь и смерть и, сверх того,

Мир их родителей на их могиле,

На два часа составят существо

Разыгрываемой пред вами были.

Помилостивей к слабостям пера

Их сгладить постарается игра.

Ромео и Джульетта (1595 г.)

Вильям Шекспир

ГРЭМ

НЕТ.

Три буквы. Один слог. Такое простое слово.

Одно из первых, которые мы усваиваем в младенчестве. Как легко слетает с уст. Даже не задумываясь. Говорим его, потому что чувствуем это всем телом. Мы недостаточно знаем о боли, которую это слово может причинить, о чувстве вины, которое за этим следует, о величине того, что это символизирует.

Родители сердятся, когда дети говорят это.

Демонстрация неповиновения. У них есть власть, и мы противостоим им, угрожая отнять ее.

Но они всегда побеждают.

И в этом возрасте родители должны побеждать.

В противном случае большинство из нас были бы мертвы, засунув пальцы в розетки или заползая в бассейны на наших задних дворах.

Родители устанавливают правила и границы, чтобы обезопасить своих детей. И мы им доверяем.

Слушаем. И повинуемся.

Люди часто говорят, что семья — это все и, от части, они правы. Наши родители делают нас такими, какие мы есть. Они сшивают воедино ткань нашей жизни, сплетая действительную реальность и наше мышление. То, о чём мы думаем, то, что знаем, то, что делаем и говорим — все это зарождается из семьи.

Но есть родители, которые злоупотребляют властью, которой обладают.

Их извращённая версия любви заставляет нас совершать ужасные поступки, в то же время связывая это чувством вины. Потому что родители знают — мы верны им. Знают, как отчаянно хотим, чтобы они гордились нами. И знают, что дети сделают для них все, что угодно.

Они наживаются на этом.

На нас.

И мы им это позволяем.

Семья — это все. Но я говорю это не с тем теплым и расплывчатым чувством, о котором вы думаете, когда видите эту фразу на визитке Hallmark.

Семья может разрушить вашу жизнь.

Спросите об этом Ромео и Джульетту.

Монтекки и Капулетти подвели своих детей к верной смерти. Ссора между взрослыми стала причиной ужасной трагедии. Даже не могу вспомнить, из-за чего, черт возьми, они ссорились, но мы все помним итог этой истории.

Шекспир знал, как неблагополучная семья может сыграть непосредственную роль в чьей-то кончине.

Моя жизнь могла бы сложиться совсем по-другому, чем есть на самом деле. У меня был талант, целеустремленность, возможности. Но на пути встала семья. Потерял все, ради чего работал.

Или, как сказал бы папа, я все это утратил.

Теперь, в двадцать четыре года, не имея высшего образования, вынужден работать в частной детективной компании моего отца. Я лучший частный детектив, который у него есть, а это, вроде как бы, быть лучшим поваром в McDonald's. Конечно, у меня большой заработок. Но после того, как отец забирает свою долю, а я сам отдаю часть своей сестре, остается не так уж много. Если бы не отказался от своей мечты, то мог бы обеспечить всю свою семью. Мог бы дать им все, в чем они нуждались.

И папа напоминает мне об этом при каждом удобном случае.

Я презираю своего отца. Самовлюбленный идиот. Если бы он упал замертво, единственное, что я бы почувствовал, — это облегчение. Остаюсь рядом с ним не потому, что хочу этого. Все из-за чувства вины, удерживающее меня, где я есть сейчас, и папа манипулирует мной, словно дергает за поводок.

— Что скажешь, сынок?

Мой отец складывает руки и кладет их на живот, откидываясь на спинку своего потертого кожаного кресла. В его холодных глазах нет ни капли страха или беспокойства.

Он знает, что держит меня за яйца.

— Почему ты вообще утруждаешь себя расспросами? — Скрещиваю руки на груди. — Тебе это нравится? Притворяться, будто у меня есть выбор?

Его зеленые глаза сужаются, уголки тонких губ приподнимаются.

— У тебя всегда есть выбор, сынок. Ты это знаешь. Если не хочешь этого делать, просто скажи.

Конечно, мне придется объяснить это своей сестре в день получки.

Я встаю со стула перед его столом.

— Когда начинать?

Его рот расплывается в широчайшей злобной ухмылке.

— Сегодня вечером. — Отец пододвигает ко мне через стол конверт из плотной бумаги. — Все, что нужно знать, есть в этом файле.

Я протягиваю руку, чтобы взять конверт, но его рука сжимает мою, улыбка исчезает с лица. Бездушные сапфировые глаза пристально смотрят на меня.

— Не облажайся, сынок. Время пришло. Момент, которого я так долго ждал.

Наклоняюсь вперед, упираясь костяшками пальцев в стол, и приближаю свое лицо к отцу.

Отвращение пульсирует в венах, но я подавляю желание вонзить зубы ему в глотку.

— Все будет под контролем. Ты получишь свои деньги.

— Речь идет не только о деньгах. Я собираюсь вернуть то, что принадлежит мне. Заберу империю и построю свою собственную прямо на его могиле.

Содрогаюсь от того, насколько психически нездорово это звучит. Не думал, что годы одержимости чем-то могут так подействовать на мужчину.

Не говоря больше ни слова, я забираю у него конверт и выхожу из кабинета, убедившись, что дверь за мной захлопнулась.

Он ненавидит, когда я так делаю.

Возвращаюсь в свою квартиру, надеясь, что свежий осенний воздух успокоит годами сдерживаемое разочарование и обиду, кипящие у внутри.

Раньше мне нравилось жить в Бруклине. Это все равно что жить на Манхэттене, только дешевле.

Потом папа перенес свой офис меньше чем на милю отсюда, потому что не дай Бог, чтобы у меня было что-то по-настоящему мое.

Придя домой, беру бутылку «Джека Дэниелса» с кухонного стола, прежде чем рухнуть на диван, и открываю папку, лежащую на коленях.

Снимок лица мгновенно привлекает мое внимание — фотография, прикрепленная к внутренней стороне обложки.

Длинные волосы цвета воронова крыла обрамляют ее идеальное лицо в форме сердечка. С фарфоровой кожей и пухлыми розовыми губами — просто красавица. На ней кепка и платье, фотография сделана с ее выпускного в старшей школе в прошлом году. На первый взгляд она выглядит как самая обычная девушка.

Но меня учили смотреть глубже.

Ее темные глаза пристально смотрят на тебя, и я замечаю в них игривость. В сочетании с тем, как губы изгибаются в ухмылке, это почти, как если бы она подбивала вас на что-то. В ней есть какая — то перчинка, проблема висит прямо на поверхности. И чем дольше смотрю на фотографию девушки, тем больше хочется узнать поближе.

Эванджелина Монтальбано.

Красивое имя. Девятнадцать лет. Родилась и выросла на Манхэттене, уроженка Нью-Йорка, как и я. Просматриваю остальную информацию в ее досье и затем издаю стон. Она участвует во множестве благотворительных организаций, а свободное время проводит за покупками и на вечеринках со своими элитными друзьями.

Осушаю бутылку виски, позволяя обжечь горло. Богатые сучки вроде Эванджелины все одинаковы. Используют благотворительность, чтобы скрыть тот факт, что они заносчивы и эгоцентричны. Полагаю, я не могу их винить. Им уже все было передано и так. Эта принцесса с Парк-авеню не знала, что такое выполнять тяжелую работу, если бы она со своей идеальной попкой от занятия пилатесом, попала в безвыходную ситуацию. Ее самой большой проблемой в жизни, вероятно, была заусеница.

Но эта работа не для нее.

Отец Эванджелины владеет многомиллионной корпорацией. Энтони Монтальбано — один из самых богатых людей в городе. Он также был лучшим другом моего папы.

По словам родителя, Энтони неожиданно вывел свои деньги из бизнеса, который они начали после колледжа, и сбежал с папиной девушкой. Это было целую жизнь назад, но вам лучше поверить, что мой отец помнил это до сих пор. Он затаил обиду, как питбуль в матче по перетягиванию каната.

Все, о чем говорит папа, — это о том, как его предали, что это он должен был управлять компанией стоимостью в миллион долларов, а не сборщики счетов и мертвая жена.

Для него это не просто работа. Это уже личное.

Это месть.

Инструкции в папином плане ясны: изображать телохранителя Эванджелины. Следить за ней днем и ночью и тем самым проникнуть в ее дом. Собрать любую информацию об Энтони Монтальбано и его окружении. Добыть все дерьмо, найти скелеты в шкафу. Все, что мой отец может использовать для шантажа.

Звучит достаточно просто. Но у меня остается один вопрос, когда набираю номер своего отца и прижимаю телефон к уху.

— Грэм, — отвечает он. — Я так понимаю, ты просмотрел досье девушки.

— Как мы убедим Энтони нанять меня в качестве ее телохранителя?

Мой отец хихикает, и по мне пробегает холодок.

— О, мы будем очень убедительны…

***

Я НЕ МОГУ ПОВЕРИТЬ, ЧТО ДЕЛАЮ ЭТО.

Вздыхаю, натягивая шерстяную лыжную маску на лицо. Это что-то новенькое для меня.

— Готов? — спрашивает Томми.

— Как будто есть выбор.

Рука Томми в перчатке похлопывает меня по плечу.

— Не волнуйся, Джи-мэн. Мы с Клеммонсом сделаем всю работу. Ты просто как поддержка в этой поездке.

— Почему, кстати? Почему мой отец хочет, чтобы я был здесь?

Он пожимает плечами и натягивает маску на место. — Мне платят недостаточно, чтобы задавать вопросы.

И Томми недостаточно умен, чтобы задать правильные вопросы.

Папа платит этим парням за то, чтобы они выполняли его грязную работу как лакеи.

Сплошные мускулы и никаких мозгов.

Клеммонс свирепо смотрит на меня в зеркало заднего вида.

— Только не болтай. Девчонка не должна знать твой голос. Босс оторвет нам задницы, если мы все испортим.

Я прекрасно это понимаю.

— Давай просто покончим с этим.

Словно по сигналу, стеклянная дверь распахивается, и из бара выходит Эванджелина Монтальбано. Внимательно наблюдаю, как она достает связку ключей из заднего кармана и с важным видом направляется к красно-черному мотоциклу «Кавасаки», припаркованному перед нашим фургоном.

Да, мы находимся в затемненном фургоне для педофилов в лыжных масках.

Но не в этом дело.

Эванджелина натягивает шлем на свои волосы с темно-рыжими прядями, которых я не видел на фотографии. Укороченный черный топ на бретелях плотно облегает ее грудь, открывая крошечный животик и сверкающее кольцо в пупке. Что больше всего удивляет, так это татуировка на левой руке: лицо женщины-воина, отмеченное боевой раскраской под глазами, внутри головы льва. Девушка перекидывает ногу через мотоцикл, рваные джинсы заправлены в черные армейские ботинки, и наклоняется, чтобы взяться за руль, открывая нам великолепный вид на ее пухлую, круглую задницу.

— Вау, — говорю на выдохе.

Вот что я уловил на ее снимке.

Томми хихикает с пассажирского сиденья.

— Чертовски горячо, да?

Горячо — не то слово. Слишком обобщенно.

Эванджелина сногсшибательна. Великолепна.

Она — гравитационная сила, притягивающая меня к себе. И совсем не похожа на принцессу с Парк-авеню.

Больше похожа на Барби-байкершу.

— Поехали, парни.

Клеммонс поворачивает ключ в замке зажигания и ждет несколько секунд, прежде чем поехать за мотоциклом Эванджелины. Машина встает позади нее на пару минут, следя за каждым поворотом. Она то въезжает в поток машин, то выезжает из него, меняя полосу движения без сигнала, из-за чего нам трудно за ней угнаться.

Затем девушка резко сворачивает в переулок.

— Куда она едет? — спрашиваю я, наклоняясь вперед.

— Черт возьми, если бы мы только знали, — говорит Томми.

Клеммонс пожимает плечами.

— Давайте посмотрим, куда держит путь эта принцесса.

Мы приезжаем на строительную площадку и упираемся в тупик, перегороженный оранжевыми конусами. Эванджелина резко останавливается, поднимает свой байк, снимает шлем и топает к бамперу нашего фургона.

— Я знаю, что вы следите за мной! — кричит она.

Дерьмо.

Клеммонс и Томми распахивают двери, и глаза Эванджелины расширяются от осознания: двое мужчин в лыжных масках приближаются к ней по пустынному переулку.

Томми добирается до нее первым и, схватив за бицепс, тащит к фургону. К моему удивлению, Эванджелина отдергивает руку назад и пинает громилу в коленную чашечку. Клеммонс подбегает к ней сзади и обхватывает руками за талию, поднимая с тротуара. Томми бросается вперед, чтобы схватить за лодыжки, но девчонка бьет его ногой в лицо. Затем она снова ударяет головой в нос Клеммонса.

Это нехорошо.

Томми сплевывает кровь через плечо и замахивается кулаком.

— Нет! — кричу я, когда он целится на Эванджелину. Она поддается вперед и падает, потеряв сознание.

Черт.

Томми и Клеммонс шаркают к задней части фургона, давая мне сигнал открыть двери. Когда я это делаю, они бросают безжизненное тело Эванджелины рядом со мной.

Клеммонс связывает ее лодыжки, а затем на запястья.

— Может быть, я сам покатаю эту хорошенькую маленькую Пауэр Рейнджер, когда она проснется.

Рука Томми скользит вверх по ее ноге.

Я выворачиваю его руку назад, прежде чем он успевает продолжить.

— Прикоснись к ней еще раз, и ты лишишься своей руки.

Больной ублюдок смеется и закрывает двери.

У меня скручивает живот, когда вижу пурпурную, набухшую шишку, которая уже образуется на щеке Эванджелины.

Томми забирается на пассажирское сиденье.

— Эта сука умеет драться.

— Да, ну, эта дрянь чуть не прикончила тебя, — говорит Клеммонс.

— Пошел ты. Мы поймали ее, не так ли?

Эти двое продолжают препираться, но я не могу оторвать глаз от лица Эванджелины. Убираю ее волосы назад, глядя на синяк.

— Нужно приложить ей немного льда.

— Заткнись на хрен, чувак! — кричит Клеммонс.

— К черту приказы моего отца. Ей нужен лед!

— Да, секунду. Только проеду на этом фургоне с похищенной девушкой через «Макдоналдс» и попрошу стаканчик льда. — Клеммонс качает головой, свирепо глядя на меня в зеркало заднего вида.

— С ней все будет в порядке, — говорит Томми. — Удар не смертельный.

Когда мы добираемся до Парк-авеню, Клеммонс сворачивает на боковую улочку рядом с домом Эванджелины. Фургон резко останавливается, и девушка шевелится рядом со мной. С тяжелыми веками она моргает, глядя на меня снизу вверх, выглядя смущенной и дезориентированной.

Наклоняюсь и шепчу:

— Не волнуйся. Теперь ты дома. Все будет хорошо.

Я распахиваю задние двери, и Томми вытаскивает Эванджелину из фургона. Они с Клеммонсом выносят ее на тротуар и бросают на мостовую.

Затем мы уезжаем и оставляем фургон, расходясь как ни в чем не бывало.