Читаем Нефть онлайн бесплатно
Лихорадочно задумавшись, Глеб вспоминал, что Ираду он не видел уже два года. Оказавшись на Физтехе, она чудесным образом обрела там уют и спокойствие — и вскоре стала примечательным и почти родным персонажем общежития его факультета. Легко освоившись с новой жизнью, Ирада устроилась на работу в институтском буфете. До Глеба доходили слухи, что кто-то из студентов, взявшись за ликвидацию ее безграмотности, оказался настолько успешен, что она стала подумывать о поступлении на подготовительные курсы библиотечного факультета Института культуры, что поблизости от Физтеха, на Левобережной. Глебу также вспомнилось, как, несмотря на ее всегдашнюю приветливость и благодарную теплоту, которая излучалась ею при каждой их редкой встрече, он испытывал сладкое щемящее чувство…
Придя наконец в себя, Глеб оживился, встал, прошелся, посмотрел в окно — и заплакал. Потом засмеялся и снова заплакал.
Петенька, сердито глянув, буркнул:
— Это еще к чему?…
Глеб бросился к нему, схватил под мышки и, подняв, как ребенка, над головой, тряхнул:
— Это правда?!
Петенька, морщась в его объятиях и опасаясь своей зажженной папиросы, зашипел:
— Немедленно поставьте меня обратно, вы с ума сошли, я щекотки боюсь… — И когда его требование было выполнено, поспешно поправляя задравшийся на животике свитер, добавил: — Какая мне нужда вас обманывать, если я здесь? Впрочем, можете мне не верить… — он пренебрежительно подмахнул ручкой, — но, когда выберемся отсюда, я вам это припомню.
Глеб не знал куда себя деть. Он то вставал и подходил к двери, то шел в ванную и пил из-под крана воду, то закуривал и тут же бросал папиросу, то пристально взглядывал, искаженно улыбаясь, на Петеньку. Тот заблаговременно предупреждал его своим "Но-но!", прекрасно зная, что взгляд этот означает: еще чуть-чуть — и ему снова придется оказаться в неосторожных объятиях брата.
Глеб понимал — лилипут-Петя сейчас ему все равно ничего больше не расскажет, и все же едва сдерживался от расспросов.
— Простите, — все-таки не выдержал Глеб, — а отцу известно, что со мной произошло?
— Какая разница, — рассердился гость, — известно, не известно, помочь он все равно не может: самим надо выбираться. И пожалуйста, умерьте свое любопытство, оно сейчас, ну честное слово, праздное. Да что за невезуха с вами, то слова живого не вытянешь, а то не знаешь, как уберечься, просто отвратительно как вы несносны!
— Хорошо, — с удовольствием смирился Глеб, которому все это стало напоминать ужасно интересную игру в новую жизнь, — я обещаю…
Петенька недоверчиво кивнул, буркнул: "Ладно, посмотрим" — и попросил еще папиросу. Глеб сам гармошкой смял мундштук, прикурил, но тут послышались за дверью шаги и какое-то позвякивание.
Гость побледнел и, отпав от протягиваемой ему папиросы, нырнул с тумбочки под подушку.
Вошли Фонарев и Петя.
Фонарева у себя Глеб видел за все эти семь месяцев впервые. Позабывший в это утро об их существовании — и вот, вдруг видя сейчас своего главного мучителя, он мертво осел на кровать — да так неловко, что попал прямо на подушку, отчего маленький Петя глухо крякнул.
Это не прошло незамеченным.
Большой Петя подскочил к кровати и проворно вытащил себя-маленького из постели.
Гномик верещал и вырывался.
Фонарев удрученно смотрел, как маленького Петю выносит из комнаты большой, схватив щепотью за ворот свитерка.
Вышвырнув себя и грянув дверью, Петя заглянул в ванную.
— Так вы здесь спичками баловались, ну-ну…
— Как этот негодник попал сюда? — проснулся Вениамин Евгеньевич.
Глеб, сидя с открытым ртом, не нашелся и только, пошевелив челюстью, что-то мыкнул.
Фонарев уставился в слепое окошко.
Тем временем Петя вне себя угловато носился вокруг и, казалось, при этом метал свои поисковые движения. Он перевернул вверх тормашками комнату и опрокинул, увлекшись, тумбочку. Ничего не найдя, чертыхнулся:
— Все спалили, сволочи… — и хрустко швырнул в Глеба уцелевшим рисунком.
— Глеб, собственно, я хотел бы пояснить причину. Нашего столь внезапного вторжения, — вдруг прерывисто очнулся Вениамин Евгеньевич. — Я, конечно, должен был. В самом начале. Но ваш гость. Он отвлек. Суть нашего прихода. Состоит в том, что. Как это не прискорбно. Но мы должны сообщить. Вчера ваш отец решил бросить этот черновик.
И, ставя в конце своего сообщения точку, Фонарев стукнул согнутым пальцем по стеклу.
Глеб посмотрел на Петю.
Тот отвел глаза.
"Никогда. Подмосковный дачный июль. Шереметьевская. Гамак. Лужайка.
Небо, березы, их шепот.
Серебряные туши дельфинов, касаток и кашалотов — "боингов", "илов", "ту" — поднимаются друг за другом глотнуть на вершине воздух, — и дом иногда дрожит.
Тридцать в тени. Для теней — это уже горячка.
Сойка в кормушке купается в крошках хлеба.
Высохший вяз — театр ветвей.
Золотой дирижабль, сотканный солнцем, зависает вверху, останавливая движенье.
На соседнем участке дети (смех и визги, игры и тайны) хоронят щенка — на индусский манер. — Сложили хворост, и на пышную эту подстилку положили остывшего за ночь друга.
Страшная вонь застелила глаза, дыханье.
