Читаем Нечестивый Консульт онлайн бесплатно
Black Sabbath, Зодчий Спирали
Западная часть Трёх Морей
- древнекуниюрская Жнивная Песня
Середина осени, 20 Год Новой Империи (4132 Год Бивня), Момемн
Отцовская песнь переполняла кружащийся и кувыркающийся вокруг него мир — Метагностический Напев Перемещения, понял Кельмомас. Колдовские устроения охватили его, а затем швырнули сквозь
Наблюдая за тем, как Айокли убивает его отца.
Как? Как это могло случиться? Ведь Телиопа же
Так не честно! Не честно!
Майтанет умер. Телиопа умерла — разбитый череп этой сучки смялся, точно куль с мукой! Но когда дело дошло до отца — единственного, кто и впрямь имел значение — Безупречная Благодать сокрушила самого нариндара - и именно тогда, когда тот увидел его, Кельмомаса! Это такая насмешка что ли? Божий плевок, как называют подобные вещи шайгекские рабы! Или это что-то вроде тех, тоже написанных рабами, трагедий, в которых герои непременно гибнут, сами же собой и погубленные?
Жулик! Обманщик! Он же всё делал как нужно! Был его приверженцем! Играл в эту его велик... -
Они находились на одной из момемнских стен, вблизи Гиргаллических Врат. Внизу курился дымами город — местами разрушенный до основания, местами превращенный землетрясением в какие-то крошащиеся скорлупки. Только древняя Ксотея осталась неповрежденной, возвышаясь над дымящимися руинами, словно дивный монумент, воздвигнутый на необъятных грудах древесного угля. Тысячи людей, подобно жукам, копошились поверх и промеж развалин, пытаясь осознать и осмыслить свои потери. Тысячи рыдали и выли.
- Момас ещё не закончил, - возгласил Аспект-Император, перекрыв весь этот шум и рёв. - Море грядет.
Обманывая взор, весь город, казалось, вдруг провалился куда-то, ибо сам Менеанор восстал, вознесся над ним. Река Файюс вспучилась, распухла по всей своей длине, затопив сперва причалы, а затем и берега. Чудовищные, пульсирующие потоки мчались по каналам, скользили черными, блестящими струями по улицам и переулкам, и, захватывая на своём пути груды обломков, превращались в лавину из грязи, поглощавшую одного улепетывающего жучка за другим...
Это зрелище было столь поразительным, что его даже перестало тошнить.
Мальчик взглянул на мать, не отрывавшую взора от воплощенного бедствия, которым был для неё отец, на лице Эсменет отражались неистовые мучения, раздиравшие её сердце, чёрная тушь на глазах потекла, щёки серебрились от слёз. Это был образ, который юному имперскому принцу уже приходилось видеть множество раз — как вырезанным на деревянных или каменных панно, так и нанесенным на стены в виде фресок. Безутешная матерь. Опустошенная душа... Но даже здесь было место для веселья. И была своя красота.
Некоторые потери попросту непостижимы.
- Тел..Тел..Телли... - бормотала она, стискивая свои непослушные руки.
Там, внизу, тонули тысячи душ - матери и сыновья, придавленные руинами, захлёбывающиеся, дёргающиеся, уходящие под воду, поднимавшуюся всё выше и выше, поглощавшую один за другим кварталы необъятного города и превращавшую его нижние ярусы в одну огромную грязную лужу. Море перехлестнуло даже через восточные стены, так, что груда развалин, прежде бывшая Андиаминскими Высотами, сделалась вдруг настоящим островом.
- Она мертва! - рявкнула мать, сжимая веки от терзавшей её мучительной боли. Она тряслась, словно древняя, парализованная старуха, хотя неистовая пучина страданий, казалось, лишь делала её моложе, чем она есть.
Мальчик смотрел на неё, выглядывая из-за обутых в сапоги ног отца, охваченный ужасом большим, нежели любой другой, что ему доводилось когда-либо испытывать. Смотрел, как глаза её раскрываются и её взгляд, напоённый неистовой, безумной яростью, вонзается прямо в него, пришпиливая его к месту не хуже корабельного гвоздя. Мамины губы вытянулись в тонкую линию, свидетельствуя об охватившей её убийственной злобе.
- Ты…
Отец обхватил её правой рукой, а затем сгрёб Кельмомаса за шкирку левой. Слова призвали свет и само сущее, скользнуло от языка к губам — а затем мальчика вновь куда-то швырнуло, и он кубарем покатился по колючему ковру из сухих трав. Спазм кишечника вновь заставил его конечности жалко скрючиться. Он заметил Момемн - теперь уже где-то совсем в отдалении. Груды развалин дымились...
Его мать рыдала, вскрикивала, стонала — каждый следующий мучительный прыжок за прыжком
Той ночью он разглядывал своих спутников сквозь путаницу осенних трав. Мать, сокрытая от его взора пламенем, раскачивалась и причитала, образ её, очерченный исходящим от костра тусклым светом, раз за разом содрогался от терзавших её скорбей. Отец, точно идол, недвижно сидел, увитый языками пламени, его волосы и заплетенная в косички борода сияли пульсирующими золотыми отсветами, глаза же ослепительно сверкали, точно бесценные бриллианты. Хотя Кельмомас лежал, прислушиваясь к каждому вдоху, он вдруг понял, что попросту не в силах следить за их разговором, как будто бы душа его витала где-то слишком далеко, чтобы действительно слышать услышанное.
Почему он всё ещё жив? Почему они вот так вот цепляются за него, даже понимая, что его необходимо уничтожить? Какое значение могут иметь родительские чувства для мешков с мясом, производящих на свет такое же мясо? Он же был блудным, вероломным Аспидом, о котором лепетали храмовые жрецы — Ку'кумамму из Хроник Бивня. То самое проклятое Дитя, родившееся с зубами!
Отчего они не убьют его? Или не прогонят прочь?
Что за дело причине до следствия? Какой человек, если он в своем уме, станет взвешивать свою погибель на весах любви?
Голова её поникла, опустившись к содрогавшимся от рыданий плечам. Отец взирал на неё бесстрастный, словно золотое изваяние. И юному имперскому принцу почудилось, будто он и в самом деле умер, но был сброшен с облака или с какой-то звезды, дабы упасть на землю здесь, на этом самом месте - приклеенным к нему дрожащим теплым пятнышком. Единственным, что от него ещё оставалось - и становящимся при этом всё меньше и меньше.
Святой Аспект-Император закрыл глаза, а затем вновь распахнул их.
Вопль его матери вознесся ввысь, пронзив ночную тишину. Нечто возлюбленное. Нечто подлинное и искреннее, отточенное лезвие надежды.
И сломленный, разбитый мальчик лежал, едва дыша и наблюдая.
Готовясь к тому, что мать его тоже разобьётся вдребезги.
Изнеможение первой настигло мать, и теперь лишь отец остался сидеть с выпрямленной спиной перед угасающим костром. Анасуримбор Келлхус, Святой Аспект-Император Трёх Морей. Он перенес их—мешки из плоти, источающие каждый свою долю ужаса, ярости и горя – уже более, чем на дюжину горизонтов от Момемна. Отец сидел, скрестив ноги так, что его шелковые одеяния, измаранные кровавыми пятнами, напоминавшими нечто вроде карты с разбросанными в случайном порядке островами и континентами, растянулись меж его коленей. Отсветы костра превратили складки одежды на его локтях и плечах в какие-то сияющие крючья. Один из декапитантов лежал, заслоняя другого, и было отчетливо видно, что испытующий взгляд и выражение его чудовищного лица, обтянутого черной, напоминавшей пергамент кожей, в точности повторяет неумолимые черты отца, взиравшего прямо на Кельмомаса, и прекрасно знавшего, что мальчик лишь притворяется, что спит.
- Ты лежишь, изображая из себя побеждённого, - молвил отец голосом не нежным и не суровым, - не потому, что побеждён, но потому, что победа нуждается во внешних проявлениях лишь тогда, когда этого требует необходимость. Ты притворяешься неспособным пошевелиться, считая, что это соответствует твоему возрасту и соразмерно тому бедствию, что обрушилось на тебя.
Маленький мальчик лежал так же неподвижно, как тогда, когда он шпионил за нариндаром. В нещадной хватке Анасуримбора Келлхуса всё было подобно яичной скорлупе — будь то города, души или его собственные младшие сыновья. Не было необходимости вникать в его замыслы, чтобы понимать смертоносные последствия попытки им воспрепятствовать.
- От кого-то, вроде меня, сбежать не получится, - сказал отец, в глазах его, будто заменяя ту ярость, что должна была бы звучать в голосе Аспект-Императора, плясали отблески пламени.
- Ты собираешься убить меня? - наконец спросил Кельмомас. Пока что ему ещё было разрешено говорить, понимал он.
- Нет.
- Но почему? - прохрипел Кельмомас с обжигающей злобой во взгляде и голосе. - Почему нет?
- Потому, что это убьёт твою мать.
Ответ Телиопы — и её же ошибка.
- Она хочет, чтобы я умер.
Аспект-Император покачал головой.
- Это я хочу, чтобы ты умер. А твоя мать...она хочет, чтобы умер я. Она винит меня в том, что ты сделал.
- Потому что она знает, что я и в самом деле её люб...
- Нет, - сказал отец, не повышая голоса и не меняя тона, но при этом, легко перебивая сына, - она просто видит лишь твою наружность, лишь малую толику тебя и путает это с любовью и невинностью.
Ярость охватила имперского принца, заставив его вскочить на ноги.
- Я люблю её! Люблю! Люблю!
Отец слегка моргнул, или ему лишь так показалось.
- Некоторые души расколоты так сильно, что почитают себя цельными, - сказал он, - и чем более ущербны они — тем более совершенными себя считают.
- И что же, я именно так вот расколот?
Будучи почти неподвижным, его отец казался каким-то исполином, левиафаном, свернувшимся, сжавшимся и уместившимся в теле и сердце смертного.
- Ты наиболее ущербный из моих детей.
Мальчик задрожал, подавив крик.
- И как ты собираешься поступить со мной? – сумел, наконец, выдавить он.
- Так, как пожелает твоя мать.
Взгляд мальчика метнулся к императрице, свернувшейся слева от отца в поросли трав, и в утонченной роскоши своих нарядов казавшейся трогательно-жалкой... Почему? Почему такой человек, как его отец, связывает свою жизнь с душой настолько слабой?
- Мне стоит бояться?
