Читаем Небоглазка онлайн бесплатно

Меня зовут Эрин Ло. Моих друзей — Январь Карр и Мыш Галлейн. Рассказывать я вам буду о том, как однажды в пятницу мы сбежали из «Белых врат» по реке. Вам непременно скажут, что ничего этого не было. Мол, нам троим один и тот же сон приснился. А вот и нет, все это было. Мы правда повстречали Небоглазку на Черной Грязи. Мы правда откопали в иле святого. Мы правда узнали, где Дедуля прячет сокровища и секреты. Мы правда видели, как Дедуля ушел в реку. И мы правда привезли с собой Небоглазку. Она теперь живет тут с нами, и ей тут у нас очень нравится. Вам непременно скажут, что никакая это не Небоглазка, а просто ребенок с трудной судьбой — как и все мы. Но это Небоглазка. Ее легко узнать. Стоит посмотреть на ее ладони и ступни. Прислушаться к голосу, какой он нежный и странный. Небоглазка сквозь любую тьму прозревает радость. Это она. И все это было на самом деле. Мы с Мышем и Январем видели собственными глазами. Это правда. Так что слушайте.

Мы все — дети с трудной судьбой. Все остались без родителей. Поэтому мы живем в приюте, который называется «Белые врата». Это в Сент-Габриэле. Января, например, на следующий день после рождения оставили на ступеньках больницы. Стоял холодный месяц январь, вот его так и назвали. Больница называлась Карр-Хилл, поэтому его фамилия Карр. Января больше здесь нет, и в конце вы узнаете почему. Мыш — брошенный ребенок. Его мама умерла, как и моя, а отец смылся. Мыш любит заливать, что его отец в Африке, вот только и сам не до конца в это верит. Мышем его зовут потому, что он таскает в кармане мышку и говорит, что это его единственный друг. Мышку зовут Пискля, потому что она пищит.

«Белые врата» — трехэтажное здание: бывший сад залит бетоном, вокруг чугунная ограда. Директрису зовут Морин. Работа с такими, как мы, надорвала ей сердце еще до нашего побега. Она вечно твердит, что мы дети с трудной судьбой. Что у нас, мол, изначально меньше возможностей, чем у других. И нам придется сильно потрудиться, чтобы чего-то достичь в жизни. И тут как улыбнется да погладит по плечу. Говорит, что если мы будем ее слушаться, так, может, еще и вырастем приличными людьми. Порой по глазам видно, что она и сама вот-вот в это поверит. Заставляет себя поверить, изо всех сил. Наблюдает в окно, как мы перешептываемся в бетонном палисаднике. Или стоит у дверей игровой, лицо в ладонях, а в глазах тоска. Она живет здесь же, в квартире прямо под кабинетом. Оттуда часто слышны всхлипы. А то на нее вдруг нападет бессонница, и она, заплаканная, бродит среди ночи по коридорам. О ней чего только не болтают: что у нее никогда не было своих детей; нет, ребенок у нее был, чудесный малыш, но он умер в младенчестве у нее на руках; нет, детей было несколько, но их отобрал отец и увез куда-то навеки. Что было на самом деле, никому неведомо; мы сочиняли и рассказывали друг другу небылицы, чтобы объяснить странную смесь любви и горечи в глазах Морин. Часто ее глаза глядели холодно-холодно-холодно. Глаза вроде и хотели относиться к нам с любовью и доверием, но видели перед собой лишь детей с трудной судьбой, которую уже не поправишь.

Детей в приюте человек десять. Некоторых, как и Морин, гнетет печаль или раздирает злоба. Здесь есть разбитые сердца и мятежные души. Но вообще-то, мы друг друга любим, заботимся друг о друге. Это мы крепко усвоили: если держаться вместе, можно дать отпор психиатрам, психологам, соцработникам, воспитателям, игровым терапевтам, наркологам, врачам, чиновникам; можно дать отпор Морин и ее помощникам; можно справиться с ее вопросами, ее равнодушием и ее групповыми беседами. Можно отыскать уголок всеми нами утраченного рая.

Время от времени нас заставляли вернуться в этот рай. Просили представить, как все было до того, как мы попали в «Белые врата». Это называлось «групповая беседа». Рассаживаемся все в игровой. Морин рассказывает, что известно о каждом из нас: кто были наши родители и как так получилось, что мы больше не с ними. Понятное дело, о многих толком никто ничего и вовсе не знает. Она просит нас рассказать, кто что помнит. Ее помощники, Жирный Кев и Тощий Стью, расхаживают от стула к стулу и тянут из нас рассказы. Морин просит домысливать то, чего мы не помним или не знаем. Говорит: вам важно уметь рассказать свою биографию, даже если факты смешиваются в ней со смутными воспоминаниями и выдумками. У каждого из нас есть тетрадь под названием «История моей жизни» с фотографиями, рисунками, подлинными и выдуманными подробностями. Некоторые отлично играли в эту игру. Всякий раз изобретали новый вариант. От корки до корки исписывали тетрадь ненастоящими историями из ненастоящей жизни. Были и замкнутые дети, не желавшие играть, — их тетради были почти пустыми.

Про Января сразу стало ясно: этот играть не будет. Но однажды он рассказал историю о всеми брошенной женщине в зимней ночи. Очень молодой, очень красивой, дошедшей до крайности. В коробке от апельсинов она несла завернутого в одеяло младенца. Она любила свое дитя всем сердцем, но знала, что вырастить его не сможет. Под покровом темноты она прокралась к больнице. Дрожа от холода, горя и любви, дождалась самого глухого часа. И вот — последний рывок сквозь метель, она кладет ребенка на широкие ступени и снова скрывается в ночи.

— Как красиво, — сказала Морин.

Протянула руку, дотронулась до Январева лба.

— Может, так все и было, — добавила она шепотом.

Январь в упор посмотрел на нее. Глаза у него сверкали.

— Она меня любила! — заявил он. — Она оставила меня там, потому что любила. Просто она была совсем молодая, без денег, без ничего. Она знала, что не сможет меня вырастить.

— Да, — ответила Морин. — Может, так все и было.

Улыбнулась нам. В глазах — усталость, как будто все это она уже слышала много раз. Велела поблагодарить Января за откровенность. Потом спросила, может ли он вообразить своего отца. Январь — глаза в пол. Мотает головой:

— Нет.

— А тебе это было бы полезно, — говорит.

Посмотрела на нас, — мол, мы сейчас Январю поможем. А мы молчим.

— Нет, — говорит Январь. — Он не любил ее. И меня не любил. Вот и вся история.

Насупился. Морин ласково улыбнулась, кивнула.

— Она меня еще заберет, — шепнул Январь.

— Что ты говоришь, детка?

Он уперся в нее взглядом:

— Она вернется. И заберет меня.

Жирный Кев шумно вздохнул. Закатил глаза.

— Она вернется. Она меня любит, и я ей нужен. Она меня заберет.

Морин снова кивнула и улыбнулась. В ее глазах ясно читалось: ребенок с трудной судьбой. Безнадега.

Мыш Галлейн — добрый и застенчивый. Он не хочет никого огорчать и честно пытается участвовать в игре. Мать его умерла вскоре после его рождения. Несколько лет он прожил с отцом. Мыш нам показывал фотографию: мужчины в рабочих комбинезонах играют в футбол на берегу реки. Иногда тыкал пальцем в одного из игроков и говорил, что это его отец. В следующий раз показывал на другого. Лиц там было не разглядеть, слишком мелко, поэтому он не знал точно. По словам Мыша, отец его бросил, потому что не мог содержать.

— Он меня любил, — говорил Мыш. — Это точно.

И показывал голубые буквы повыше локтя. Это отец сделал ему перед уходом татуировку:

— Видели? Он хоть и бросил меня, но очень переживал!

Тут Мыш всегда ударялся в слезы.

Что до меня, я была от игры освобождена. Морин говорила: я упрямая и, если я буду продолжать в том же духе, сердце у меня закостенеет и исполнится злобы. Как-то раз, когда я отказалась делиться воспоминаниями, глаза ее потемнели, улыбка пропала, голос сорвался на визг. Она сказала, что если я не переменю своего поведения, то стану такой же, как моя мамаша.

— Ты ведь этого не хочешь, правда?

— А вот и хочу! — рявкнула я на нее. — Хочу! Хочу!

И давай орать, что она ничего не знает про мою маму, что мама была сильная и очень меня любила. Вскочила — и прочь из комнаты, прочь из интерната, прочь из Сент-Габриэля. Я слышала, как у ворот Морин выкрикивает мое имя, но не обернулась. Прибежала на берег, села там среди обломков прошлого и смотрю, как река катит свои воды к морю. Счастья — через край. Несмотря ни на что, счастья было через край. Да, я знаю, что такое боль и тьма. Мне случается так далеко забрести во мрак, что я пугалась: все, обратно не выберусь. Но всякий раз выбираюсь — и счастья опять через край. Мне не нужна воображаемая биография. Мне не нужны идиотские групповые беседы. Мне не нужна дурацкая «История моей жизни». У меня полная голова воспоминаний, всегда полная голова. Я вижу нас с мамой дома, в Сент-Габриэле. Кожей чувствую ее прикосновение. Чувствую ее дыхание на лице. Чую запах ее духов. Слышу, как она нашептывает мне на ухо. У меня есть картонная коробка с сокровищами, и я в любой момент могу достать оттуда свою мамочку.

Сбежать из «Белых врат» легко. Мы почти все уже пробовали. Нам все время твердят, что здесь не тюрьма, никто нас не держит. Рюкзак на спину — я, мол, на пикник или что-нибудь в этом роде — и спокойно уходишь. Как правило, нас хватает на несколько часов свободы, а потом голод или дождливая ночь пригоняют нас обратно. Некоторым случается продержаться целую неделю, пока их не привозит обратно полиция — оголодавших, с запавшими глазами и блаженной улыбкой на физиономии.

Я если бегала, то всегда с Январем Карром. И уже не один раз. Однажды мы провели ночь за рекой в Нортоне. Устроились на ночь в картонных коробках на задворках ресторана и поужинали холодной пиццей из мусорного мешка. Другой раз мы пошли прямо по берегу к далеким пустошам и спали на вереске под звездным небом. Видели падающие звезды и говорили о том, что у Вселенной нет ни конца ни края. Прикидывали, что ведь можем бродить так годы, два странника, свободных, как звери и птицы, держаться подальше от городов, пить из реки, питаться кроликами и ягодами.

И непонятно, кто нам помешает, шептали мы друг другу. Непонятно кто. Утром проснулись — лица нам лижет полицейская собака, а участковый стоит рядом, руки в боки, и качает головой.

— Пошли, — говорит. — Пошли, олухи мелкие.

Мы ударялись в бега разными способами, чаще всего просто пешком. Но бывало, что и автостопом. Или на автобусах и поездах. Или угоняешь машину и едешь, пока бензин не кончится. А тут Январю пришла совершенно новая идея. Никто еще не убегал из «Белых врат» на плоту. Такое мог выдумать только ненормальный Январь!

В одно прекрасное утро он постучался ко мне. Стоит скрючившись в дверях, ухмыляется.

— На плоту? — переспрашиваю.

— Ну да. Поплывем по течению, сделаем всему этому ручкой.

Я рассмеялась. Представляю: глубокая темная вода, быстрое течение, опасность…

— Обалдел, — говорю.

А он сам не свой от восторга.

— Да классная мысль! Я стащил на заброшенном складе пару дверей. Приколотил их к доскам. — Хихикнул. — И даже проолифил эту фигню!

— Обалдел, — повторяю. — Он пойдет ко дну. Мы утонем.

— Утонем! И где же твоя тяга к приключениям?

Я вздохнула. Так и чувствую: темная вода уносит меня в свои глубины.

— Ты только представь! — шепчет Январь. — Только ты да я, плот и река! Воля, Эрин! Свобода!

Я представила: лунный свет, берег, мерцающий огнями, вода течет сквозь пальцы.

— Здорово! — шепчу. — Здорово!

— Ага! — откликнулся он. — Ты только представь!

Тут Морин как заорет с нижнего этажа:

— Январь! Январь Карр! Надеюсь, ты там не у Эрин в комнате разговариваешь?

Он тихо распрямился:

— Ты да я, плывем к свободе! Ты только представь, Эрин!

Подмигнул мне и вышел на цыпочках.

После этого много недель, куда бы я ни шла, под ногами у меня струилась река, покачивался плот. В снах тоже. Я знала: если что, я с ним.

В ту пятницу у нас снова была групповая беседа. Морин надела зеленое шелковое платье и белые туфли, рукой щеку подперла и смотрит на нас этак ласково. Жирный Кев и Тощий Стью расхаживают за нашими спинами. Я как взгляд Яна поймаю, он ухмыляется.

Морин гнала обычную пургу: что у нас тут надежно и безопасно, что все мы любим друг друга и можем без опаски говорить о самом сокровенном — все останется между нами.

— Мы хотим, чтобы вы ничего не боялись, — говорит. — Мы хотим залечить ваши раны и избыть ваши тревоги.

Потом она занялась с нами визуализацией. Мы должны были представить, что находимся в теплом темном месте, плывем в теплой темной воде. Душа и тело в полном покое. Ни будущего, ни прошлого, ни тревог. А мне все воображалась ледяная вода с быстрым течением. Светит луна, плот крутится и качается. Свобода. Свобода. Я открыла глаза, улыбнулась Яну и поняла: он видит ту же реку и лунный свет. Тут Морин говорит: а теперь все вернулись обратно. И поехала про беды, про утраты, про несчастья. А я все смотрю на других. На Макси Росса — он жует пальцы и надеется на одно: что сегодня Морин начнет не с него. На Фингерс Уайет, на ее чудные зеленые глаза, на шрамы от ожога у нее на шее. На Уилсона Кэйрнса — он такой жирный, что ляжки свисают со стула; сидит неподвижно, уставившись в стену. Уилсон. Один из немногих, кто никогда не пытался сбежать. Такому жиртресту и ходить-то нелегко, не то что бегать. Он прибыл сюда с тощим чемоданчиком, мешком глины и инструментами для лепки. Рассказывали, что у родителей он чуть не погиб. Для него «Белые врата» стали надежным убежищем, где он мог мечтать, лепить и придумывать собственный волшебный мир. Морин давно оставила попытки разговорить его на групповых беседах. Он носил очки с толстыми стеклами, из-за которых глаза казались огромными. В разговоры, даже и с нами, вступал редко. Но молчал он не от застенчивости или страха. Укрывшись за толстыми очками, за слоем жира, Уилсон бродил по какой-то бескрайней стране, созданной его фантазией, а его пухлые пальцы творили чудеса. Если он открывал рот, то лишь для того, чтобы рассказать нам про свои удивительные приключения, помочь нам увидеть чудо. Смотрю на застенчивого Мыша и на Января — этот развалился на стуле, жует жвачку и громко вздыхает: как мне, мол, это все надоело. Гляжу на них на всех и думаю о том, как хорошо нам бывало вместе: как мы перешептывались по ночам у кого-нибудь в комнате, жуя ворованные сладости, куря ворованные сигареты и потягивая ворованный херес; как носились по заброшенным складам у реки; как сидели в сумерках в бетонном палисаднике, поверяя друг другу настоящие секреты, обсуждая настоящие мечты. До чего непохожи на себя мы делались, когда нас вот так собирали в кружок! Морин, ясное дело, ничего не знала о нас. Вообще ничего.

— Ты какой-то заполошный сегодня, Шон, — говорит.

Шон — настоящее имя Мыша. Он подскочил, как испуганная кошка. Покраснел, на глазах выступили слезы.

— Что тебя беспокоит? Не поделишься с нами?

— Н-ничего, — говорит. — В-все в порядке.

Она наклонилась вперед, улыбается:

— Шон. Мы знаем о твоих проблемах. Давай расскажи Морин и товарищам, в чем дело. Опять папа, да?