Читаем Небо выбирает нас онлайн бесплатно

Недалеко от станции, красуясь большими окнами с голубыми ставнями, стоял добротный особняк. Сквозь запотевшие стекла робкой синью пробивался рассвет. На диване, возле окна, мертво раскинув руки, спал в верхней одежде хозяин дома Дмитрий Вьюн. Влажно блестело красное, воспаленное лицо. На распираемом грудью пиджаке ритмично шевелились пуговицы. Низкий, с медленным разгоном до захлеба храп Дмитрия Вьюна слышен был в любой из четырех комнат дома. Неудобно подогнутая под спину рука отозвалась болью, и Вьюн проснулся. Вначале он с некоторым удивлением разглядывал комнату и все старался вспомнить, как прошлым вечером добирался домой, но, так и не вспомнив, огорченно крякнул. Однако знакомая обстановка и крупные листья фикуса над головой немного успокоили его — дома ведь; в глазах исчезла растерянность, и вместо нее выплеснулось повелительное:

— Марья-а-а! Марья-а-а! Воды-ы-ы!

На кухне зазвенела посуда, забила струей по жестяному дну вода. Скрипнули дверные петли, и в комнату вошла женщина в шуршащем клеенчатом переднике. Она поставила на пол к дивану полный чайник воды и швырнула на покрытое испариной лицо мужа мокрую тряпку.

— У, и-ирод! Чтоб она тебе поперек глотки встала! — И по ее крупному, скуластому лицу побежали красные пятна.

Дмитрий нащупал нетвердой рукой чайник, ухватил его за носик, с трудом приподнялся и жадными глотками стал пить. Вода ручейками скатывалась по небритому подбородку, текла по сильной жилистой шее и расползалась синюшными пятнами на белом чехле дивана. Дмитрий сделал последний судорожный глоток и бессильно откинулся на подушку. Чайник вырвался из ослабевших пальцев, звякнул дужкой и покатился по полу, оставляя за собой мокрую дорожку.

Комната снова наполнилась храпом. Из кухни доносился суетливый шум кастрюль. Марья торопилась приготовить завтрак.

— Петя! Петюша-а! Вставай!

Марья прошла в комнату сына, не дождавшись ответа, сняла с него одеяло и, скомкав, бросила к спинке кровати.

— Воды нет, сынок. За водой бы сходил.

— А чего отец? — сонно тараща на мать глаза, спросил Петька и потянулся к одеялу, кое-как расправив его, набросил на голову и отвернулся к стене.

— Кому говорю — вставай!

Раздраженный голос матери заставил Петьку откинуть одеяло и свесить ноги на охолодавший за ночь пол.

Зябко передернув плечами, он сложил крестом руки на груди и покосился на лежавшие на стуле брюки и рубашку, все еще не решившись, одеваться ему или опять лечь в теплую постель. Надо же будить в такую рань! Как будто в школу идти.

Петька бы в два счета сбегал за водой, до колонки каких-то полкилометра, но очень уж не хотелось так рано вставать. Отвык. Почти три месяца прошло, как бросил девятый класс. Теперь и мать редко будила его по утрам, спи себе и спи сколько влезет. Мысль, чтобы Петька не опоздал на уроки, давно никого не волновала в доме, а кое-какие дела по хозяйству, наказанные отцом или матерью, он и без спешки успевал переделать днем, в удобное для себя время. Почти сам себе хозяин.

Петька недовольно заворчал:

— Вечером не могла сказать…

— И где я те буду искать вечером! — воскликнула мать. — Умаялась я с вами, — вздохнула с горечью и, просительно глянув в глаза сына, добавила: — Ты уж сходи, Петюша! Отец-то последнюю выглохтал. Как мне завтрак готовить…

Петька сонно потянулся, сгоняя дрему, зевнул и клацнул зубами.

— Оденусь вот…

Но не успела мать отойти, как Петька снова повалился в постель.

— Я кому говорю — вставай! — рассердилась Марья. — Хватит дрыхнуть-то!

— Продрыхнешь тут! — уже окончательно проснувшись, поднялся с кровати Петька и стал нехотя одеваться. Его еще долго одолевала зевота, и он, не сдерживаясь, зевал до хруста за ушами, закрывал глаза и при этом покачивался, сидя на краю кровати, вспоминал что-то из вчерашнего дня и огорченно морщил нос, широкий и короткий, с загнутым вверх кончиком. Все говорили, что Петька весь в отца: и лицо круглое, и волосы рыжие, и нос такой же.

Некоторые шутили: и учиться оба бросили, только Петька с девятого класса, а отец со второго курса института.

А подался старший Вьюн в политехнический осваивать автодорожное дело. Со школы тянуло к технике, любил повозиться с мотоциклами, особенно с теми, двигатели которых глохли, и озабоченные гонщики растерянно копались в нем, взглядом прося поддержки у прохожих, авось кто и подвернется знающий, подкрутит что надо, подрегулирует. В такие моменты старший Вьюн был начеку. Выждав, когда водитель от отчаяния и бессилия пнет ногой по остывающему двигателю и сунет в рот нераскуренную сигарету, подойдет поближе и как бы невзначай заговорит: «Ну что у тебя там?» — «Да вот ехал, и вдруг обрезало. Копался, копался — никакого толку. Знакома техника?» — «Примитив», — выдержав паузу, отвечал старший Вьюн, мысленно прибрасывая, за спасибо ли ему придется искать неисправность или рублевка все же осядет в его кармане. В подобных ситуациях он не торопил события, особенно если мотоциклист был молод, с противопыльными очками и наполовину, как заправский автогонщик, упрятан в кожу. Такие всегда куда-то торопились, и редко кто из них мог ответить, для чего нужен определенный зазор у магнето. А уж Дмитрий Вьюн в любом мотоцикле, как считали многие, разбирался больше некуда. И потому рубли у него, не в пример другим десятиклассникам, почти не переводились. Кое-кто из одногодков завидовал ему, мечтая об определенной сумме в кармане, другие же, посмеиваясь, сторонились. Посмеивался и Дмитрий Вьюн, надолго и прочно установив для себя единственную пока и главную в жизни аксиому: с человеком считаются, когда у него есть деньги, много денег. Он мечтал получить высшее образование, конечно техническое. Без образования, как считал он, в крупное начальство не выйти, а уж оно-то, как выражались некоторые, деньгу лопатой гребет. Но, едва начав второй курс, Дмитрий понял, как призрачно далеки эти деньги и как высоки горы книг, которые не то чтобы изучить, а перелистать — и то с ума сойти можно. Не выдержал, сбежал. Грузчиком на станцию. Временно. Чтобы поразмыслить, куда податься. Работы не замечал, силенка была. С перекурами «зашибал» не хуже начальства. Да и «левых» перепадало. Чего лучшего желать?

Так и притупилась мечта выбиться в начальство. Считал, не было смысла. Он и на воздухе целыми днями, и при деньгах, а начальство в своих кабинетах синее папиросного дыма, его после работы сто граммов с ног свалит…

Обреченным взглядом Петька глянул в окно на улицу, пасмурную и неуютную. Серое утреннее небо еще не проснулось и казалось низким и провисшим. Сидевшая на изгороди сорока дразнила Петьку длинным хвостом и отчаянно стрекотала на собаку, копавшуюся в куче свежевысыпанного мусора. Она о такой досадой кричала, что приплясывала на согнутых ногах и часто кланялась белой роскошной грудью. Однако нет-нет да и глянет в окно, то слева клюв из-за стекла покажет, то справа. Петька постучал по стеклу, хотел спугнуть, но сорока лишь презрительно скосила на него черным уголком глаза и передернула хвостом. «Красивая! — подумал Петька. — Вот хитрюга. Знает, через стекло не достать». Он подошел к небольшой полочке, где наискось стояло несколько книг по радиотехнике, взял толстый справочник, быстро открыл нужную страницу и зашевелил губами, читая. Раскрытый на нужной странице, положил его на стул и полез под кровать. Нашарил там в сумраке разобранный старый приемник, из которого поснимал немало уже деталей, и шумно потянул его на себя. Хотел обследовать уже в который раз, не отыщется ли еще что подходящее. Но неожиданно что-то мокрое и тяжелое больно, стегануло его по выставленным из-под кровати ягодицам. Петька поддел спиной кровать и отдернул, словно обжегся, руку. Он не сомневался, это мать прошлась по нему мокрой тряпкой, и поспешно выскочил из-под кровати, чтобы увернуться от повторного шлепка.

— Я те что? Мать или не мать? А ну вылазь!

— Вылез уж, — угрюмо ответил Петька, почесывая за спиной и недовольно поглядывая на мокрую тряпку в руке матери. — Сказал же — сейчас.

— Вон какой вымахал! А ума-то… Все с игрушками своими. А ну марш за водой!

— Иду, мам, иду, — торопливо заговорил Петька.

— Ступай быстрей! И чтоб одна нога там, другая — тут, — наказала Марья и ушла на кухню.

Петька надел поношенную отцовскую телогрейку, проплелся мимо матери и, схватив пустые ведра, загремел ими на весь дом. Марья покосилась на сына и молча подбросила дров в голландку. Сырые дрова зашипели, и печь чихнула в комнату дымом.

— Эх, горе! — шумно вздохнула Марья. — Не мог дров с вечера занести. Протух уж винищем-то!..

Слыша причитания матери, Петька удрученно подумал, что верно: отец в последнее время слишком приналег на водку. Или у них, у грузчиков, заведено так: разгрузил вагон — пей, переложил на складах грузы из одного угла в другой — беги за бутылкой. Петька вспомнил, как мать, притащив отца поздно вечером с помощью соседа, проплакала почти всю ночь. И Петька ворочался, не мог уснуть. Плакала она тихо, чтобы никто не слышал, но до него все же доносились ее приглушенные всхлипы, и он начинал злиться на отца.

Уже выйдя со двора, Петька поправил съехавшую на затылок шапку, обхватил дужки ведер на крючках коромысла, чтобы меньше раскачивались, и направился к колонке. Под ногами сухо похрустывал снег, и Петька о удовольствием подумал, как он накрутит снегурки на валенки и махнет на холмы, где старые лыжни стали твердыми, как наезженная дорога. Петька любил кататься по ним и развивал на спусках такую сумасшедшую скорость, что рисковал, споткнувшись, разбиться о ствол дерева. Он, конечно, знал и не раз испытал на себе, как опасна и коварна лыжня для езды на коньках, сколько уж приходилось дохрамывать до дома с ушибленной ногой или отбитым плечом, и все же любил мартовский снег на холмах, две оледенелые ленты следов от лыж и мелькающие над головой ветви деревьев. Сегодняшний морозец так и манил на холмы, и Петька ускорил шаг.

У колонки он заметил худенькую, сгорбленную фигурку деда Авдея. Наросший у колонки скользким бугром лед не давал приблизиться и зацепиться за рычаг. Дед беспомощно скользил и падал, гремел на всю улицу ведрами, снова вставал, вешал ведра на коромысло и, подрагивая от напряжения головой, упрямо наступал на колонку.

— Здорово, дедуль!

— Здравствуй, внучок. — Дед Авдей смущенно замялся на месте. — Вот толкусь тут. Скользит, проклятая! Ни тебе шагу ступить, того и гляди, носом хряснешься.

Почуяв подмогу, дед Авдей поставил ведра рядышком, пристроил на них коромысло мосточком и, усевшись поудобней, полез в карман за кисетом.

— Какую весну этак вот головой рискуешь. Иду за водой и всю дорогу гадаю: доберусь али нет до нее. Она же мне, треклятая, будто баба, по ночам снится. Как думаешь, Петька, доберусь я до нее али нет? — Дед Авдей успел уже смастерить самокрутку и дымил едким самосадом прямо в лицо Петьке.

— Может, и доберешься, — улыбнувшись серьезному тону деда, ответил Петька.

— Я и говорю — колгота одна. Днями-то бабка Матрена так хряснулась — аж днишша у ведер повышибло. Многие говорят — повезло, задницей-то оно помягче. А ну — как я грудью вдарюсь? Что тогда будет? — И дед с тревогой посмотрел на Петьку. — То-то и оно!

— Надо бы поколоть лед.

— Поколо-оть… Молодые-то гулять горазды. Да ить и без разбегу возьмут! — Дед Авдей затянулся глубоко и задумался, глядя прищуренными глазами на непокоренную высоту из отшлифованного льда возле колонки. — Надо же, какой пупок отлился!

— Я расколю его, дедуль, — пообещал Петька.

— Расколи, внучок, расколи. А то срамота одна старым людям.

— А ты мне про войну расскажешь, дедуль?

Дед Авдей стряхнул пепел с самокрутки, помочалил конец редкими зубами, и складки на его худом лице будто бы тесней прижались друг к другу. Петька уже знал: если дед долго не отвечает, значит, вспоминает и расскажет что-нибудь интересное. Он всегда так: морщится, щурит глаза, изредка вздыхает, глядя в дальний конец улицы, а потом, откашлявшись, начинает рассказывать быль или небыль из своей фронтовой жизни. И в это время Петька боится, как бы кто не помешал им, как бы кто не оборвал слабый, задыхающийся то ли от самосада, то ли от чего еще голос деда Авдея. А рассказывал дед интересно, и про финскую, и про Отечественную. И сейчас Петька ждал и оглядывался, не подходит ли кто за водой и не вышла ли мать на улицу. Осматриваясь украдкой, он приладился на свои ведра рядом с дедом, затем попросил самокрутку с расчетом, что тот наконец-то начнет свой рассказ.

— Ты это баловство бросай, Петька! Старики от нервов курят, от болезни. Я вот скажу отцу-матери! — грозился дед Авдей, но Петька уже давно знал, что он никогда не выполнит свою угрозу, да и курит Петька дома в открытую, мать с отцом уж и замечать перестали. — Я те про самолет рассказывал? Это когда мы нашу станцию освобождали?

— Было, — подтвердил Петька. — Три раза рассказывал. Про истребитель, который в наш пруд упал.

— Надо же, как заросла память, — пожаловался дед Авдей и сокрушенно покачал головой.

— Это я сам просил. Три раза.

Дед Авдей подозрительно посмотрел на Петьку, потом вспомнил, видимо, и довольно почмокал губами.

— Так и есть. Это в последний раз, когда моя внучка Любашка урок по хемии не сделала. И в школу не пошла, больной сказалась. Вот те и хемия!

— Ты мне, дедуль, не про «хемию»! Ты мне про войну расскажи! — стал упрашивать Петька.

— Про то и скажу, и про войну, и про хемию. — Дед Авдей последний раз затянулся, выпучив глаза от натуги, подержал сколько мог дым во впалой груди и выдохнул. — Кажись, в сорок третьем тот случай был. Нам тогда наступать приказано было на эту, как ее, в песне-то поется, когда в живых трое?

— На безымянную высоту, — подсказал Петька.