Читаем Небо в огне онлайн бесплатно
Черные грозовые тучи медленно и неотвратимо надвигались с севера, подгоняемые стремительными порывами холодного ветра, будто стадо коров под ударами пастушьего кнута. Оттуда доносились приглушенные расстоянием долгие раскаты грома, на виднокрае то и дело вспыхивали тревожные зарницы, между темными небесными громадами и землей, казавшейся в подкрадывающихся сумерках грязно-бурой, повисла туманная пелена дождя.
Ликунг, Верховный Маг, зябко поежился, поплотнее закутался в плащ. Стремительно темнеющее небо — низкое, противно-серое, казалось еще ближе с вершины исполинской башни, почти ощутимо давило на голову и плечи. Такая отвратная погода — редкость для Царьграда даже зимой, но иногда природа выкидывает странные штуки… В этом году вообще стряслось невообразимое — в середине августа вдруг ни с того ни с сего повалил снег, которого здесь и зимой-то не дождешься, а местные так вообще считают сие явление страшной северной сказкой. Виданное ли дело — с небес замерзшая вода падает, а каждая капелька-льдинка еще и причудливо вырезана, словно где-то там на небесах над ней постарались искусные кружевницы!
Ликунг поморщился. Тогда едва-едва удалось разогнать чертову снеговую тучу, занесенную шалыми ветрами… а может, и не очень то шалыми? Хотя нет, вряд ли это чья-то намеренная пакость — уж больно мелочно. Град или ливень на поля, шторм на море — это еще куда ни шло, но какой ущерб может нанести падающий с небес белый пух? Разве что вызвать по-дурацки удивленное выражение на лице среднего царьградца, для которого даже дождь — и то знаменательное событие…
И вот теперь опять — прет гроза, о которой, похоже, наиболее впечатлительные будут детям и внукам рассказывать…
С севера громыхнуло, ураганный порыв ветра швырнул в лицо магу прядь волос. Свинцово-серые морские волны вздыбились мутно-белыми барашками, разметали триремы у пирсов, с грохотом обрушились на волноломы и уходящие глубоко под воду стены Второго Рима, гневно ударили в основание башни, словно грозя смести творение рук человеческих с лица земли, повергнуть в небытие мощь столицы Восточной Империи…
Ликунг еще плотнее завернулся в плащ, с тревогой и досадой наблюдая за приближением грозовых валов. Почувствовал едва ощутимый в буйстве стихии всплеск силы иного рода — младшие маги объединенными усилиями пытались противостоять разгневанной природе, но пока что без особого успеха.
«Да и стоит ли? — подумалось вдруг. — Как ни старайся, как ни рви жилы, но против устоявшихся законов не очень-то и попрешь… Можно лишь слабо отбиваться, пытаясь изменить естественный ход событий…»
Верховный Маг еще раз окинул долгим взглядом северный горизонт, пытаясь проникнуть взором в сердце надвигающейся грозы… Затем круто повернулся, и быстрым шагом направился к лестнице, винтом уходящей вниз, к теплу и уюту внутренних покоев башни. Может быть все и зря, может быть и невозможно что-то изменить, исправить, отвратить беду, что уже носится в воздухе над обреченным Царьградом… но можно по крайней мере попытаться обуздать дикую, звериную мощь вольной стихии. Которая проста, как всякая сила. И столь же непредсказуема.
С неба упали первые капли дождя, и Ликунг заспешил вниз по крутым ступеням. Морось вот-вот превратится в страшный ливень, который отрезвляющим водопадом обрушится на затуманенные вином и сытью головы царьградцев, не способных ни постичь всей опасности, всей силы этой нежданной грозы, ни различить в громовых раскатах тяжкую поступь неумолимого рока… А ведь это просто и ясно как день. Одна-единственная истина, от которой простоты и очевидности которой становится так страшно, так пусто на душе, на которую уже упала тень осознания всей безысходности положения…
Одна единственная истина.
Гроза в эти края всегда приходит с севера.
Солнце золотистым шаром пристроилось на гребне стены, словно раздумывая, подниматься выше башен, или тут и остаться. Яркие лучи играли золотом на стенах домов и осенней листве, блистали на доспехах часовых, через равные промежутки замерших у бойниц, вспыхивали пурпуром прапорцов, лениво полоскавшихся под слабым прохладным ветерком на башенных шпилях. В темно-синем небе неспешно проплывали легкие облачка — полупрозрачные, невесомые, как тонкая белая паволока.
У Ляшских ворот Киева собралась огромная толпа, гудела, как осиное гнездо, шевелилась, копошилась, будто разворошенный муравейник. Над привратной площадью висело напряженное ожидание, почти осязаемое, но не тревожное, а скорее радостное. Мужики в волнении теребили шапки, бабы от нетерпения теребили мужиков, будто это они были виноваты в столь долгом ожидании. Тут и там проносились стайки ребятишек, которым, как известно, всегда есть чем заняться и всегда до всего есть дело. В толпе сновали лоточники, которым такое огромное скопление народа сулило значительные барыши. Мелькали неприметные личности, тоже надеявшиеся основательно разжиться сегодня за счет честных киевлян, но отнюдь не при помощи торговли. С каждой минутой толпа все разрасталась и разрасталась, уже запрудила прилегающие улицы, а люди все подходили и подходили…
Солнце все же решило не филонить, нехотя поползло вверх по небосводу, распугивая донельзя возмущенные такой наглостью облака. Напряжение в толпе росло, то тут, то там раздавалось недовольное ворчание. Народу на площади набилось — не продохнуть, всем хотелось быть поближе к воротам. В разных концах все чаще раздавались возмущенные крики — кому-то наступили на ногу, кто-то обнаружил пропажу калиты, кому-то просто надоело ждать у дуба желудей…
И вот когда страсти в толпе достигли, казалось, наивысшего накала, стражи на стенах вдруг зашевелились. Толпа зашумела радостно и облегченно — уже скоро. Перекрывая гул тысяч и тысяч голосов прозвучала команда, и на надвратной башенке взвился вдогонку солнцу огромный пурпурный стяг с серебристым соколом. Толпа зашевелилась, давка усилилась, но на это большинству было уже глубоко наплевать — вот-вот должно было произойти то, ради чего с самого утра околачивались у запертых ворот…
Вновь прозвучала четкая, отрывистая команда, и на стенах вдруг грянули чистые, звонкие голоса десятков труб, взвились к небу гордой ликующей песней. В толпе раздались нестройные приветственные крики, в воздух полетели первые шапки.
Разрезая огромное людское озеро, как акульи плавники морскую гладь, откуда-то появились отряды дружинников, быстро и четко расчистили пространство перед воротами и дальше по улицам в направлении детинца, выстроились в две тройные шеренги, образовав широкий проход, огороженный частоколом пик и островерхих шлемов. Крики в толпе усилились, но все равно не могли перекрыть гордую песнь медных труб.
По ступеням с верхушки стены сбежал, придерживая меч у бедра, коренастый сотник в полной броне, крикнул что-то стражам у ворот. Те мгновенно сорвались с мест, быстро и слаженно ухватились за тяжелые засовы, с визгом и скрежетом выдернули из петель. Толпа неистовствовала, напирала на оцепление, стремясь оказаться поближе к месту событий…
Тяжелые створки медленно и бесшумно поползли в стороны, тяжело ворочаясь на хорошо смазанных петлях. Трубы взревели еще громче, разрывая холодный осенний воздух приветственным кличем.
В распахнутые ворота шагнули бирючи, разряженные, надменные, как и полагается им по роду занятия, дружно грянули хорошо поставленными голосами, перекрыв торжествующую песню меди и неистовые вопли толпы:
— Дорогу! Дорогу Светлому Князю, самодержцу всея Руси!!!
Народ в ответ разразился таким восторженным ревом, что могучие Боги выглянули из светлых чертогов вирыя, недоумевая, что за сыр-бор твориться на вверенной им земле.
Бирючи, продолжая вопить, как оглашенные, двинулись в направлении детинца. За ними в воротах показались стройные ряды конных витязей в сияющей броне и черных налатниках с серебристым соколом на груди.
— «Кречеты»… — зашептались в толпе в восхищением и трепетом. — Княжьи стрелки…
Воины в черном двигались плотным строем, стремя в стремя. Как на подбор могучие, стройные, на огромных конях. У каждого поперек седла странная штуковина — то ли лук, то ли Ящер его знает что… Самострелы. Смертоносное, коварное оружие, плод гения мастеров-оружейников Старой Римской Империи, лишь недавно доведенное до ума далекими потомками древних механиков. Такие игрушки и в Европе-то — редкость, притом невероятно дорогая, а на Руси так вообще диво дивное. Однако самострелы на вооружении у каждого «кречета», да еще и не какие-нибудь завозные, а сделанные здесь, в Киеве, по особому заказу князя.
Три ряда «кречетов» миновали ворота. Лица княжьих стрелков были бесстрастны, но глаза внимательно обшаривали толпу, пальцы застыли на спусковых скобах самострелов. Любое подозрительное движение в гуще собравшихся — и тяжелые стальные болты сорвутся с тетив, разорвут человечью плоть еще до того, как предполагаемый злодей успеет схватиться за оружие. Впрочем, ни один человек, будучи в здравом уме не отважился бы потягаться в быстроте с «кречетами»…
Трубы на стенах вдруг взревели еще громче, хотя, казалось, это уже невозможно, толпа взорвалась таким дружным воплем, что с крыш окрестных домов посыпалась гонта. В воздух разом взлетели тысячи шапок, оцепление невольно подалось вперед под дружным натиском человеческой массы…
Из-под сени ворот на площадь неспешно выехала плотная группа воинов, окружившая могучего всадника на белом, как снег, коне. В ярких солнечных лучах полыхнуло багрянцем княжье корзно.
— Слава!!! — гремела толпа. — Слава Светлому Князю!!!
— Да благословят тебя Боги, княже!!!
— Слава князю Владимиру!!!
Светлый Князь выглядел усталым. Лицо бледное, напряженное, длинный черный чуб на бритой голове несмотря на прохладу слипся от пота. Однако в седле сидел прямо и гордо, в темных глазах — неистовый огонь. Одет просто, по-походному, и кабы не княжье корзно да богато украшенная рукоять меча, хищно выглядывающая из-за правого плеча — не отличался бы от простого воина.
Владимир окинул собравшихся на площади киевлян рассеянным взором, улыбнулся, будто через силу, поднял руку в приветствии. Толпа неистовствовала, напирала на дружинников, люди поднимали над головами малых детей, дабы узрели и запомнили Великого Князя во всей красе и славе. Белый княжий конь нетерпеливо ерзал, с трудом выдерживая неспешный шаг, вопросительно косился на всадника, недоумевая, почему нельзя в галоп, зачем надо плестись тише хромой буренки. Князь, по всей видимости, не разделял нетерпения своего скакуна, сидел как приклеенный, неестественно прямой, словно ему приходилось прилагать неимоверные усилия, чтобы не свалиться с седла.
В толпе зашептались. Князь выглядит из рук вон плохо. Здоров ли? Когда луну назад уезжал самолично осматривать заставы на закатных границах, был бодр и необычайно весел. А сейчас будто горный хребет на плечах тащит… Может, что недоброе стряслось там, на границе? Или, что вероятнее, опять сутками не спит, о делах государственных радея? Ох, не щадит себя Светлый Князь, не бережется, всей душою о Руси-матушке болеет…
Владимир покачнулся в седле, однако в следующий миг уже вновь сидел прямо, улыбнулся бодро, но в глазах блеснула такая страшная усталость, что у многих защемило сердце…
Вслед за князем в воротах показалась длинная процессия воевод и приближенных, необычно молчаливых и собранных. За ними тесными рядами двигалась старшая дружина, сверкая броней и полыхая алыми налатниками. Лица воинов суровы и насторожены, пальцы напряженно сжимают древки копий, червленые щиты недобро сверкают металлическими частями, готовые в любой момент сомкнуться в непроницаемую стену.
Шепотки в толпе усилились. Нет, все-таки что-то случилось… Неспроста дружина держится так, словно в любой момент ожидает нападения. Домой идут, как на войну… И непременные «кречеты», разъезжающие вдоль строя с тяжелыми самострелами наизготовку, настороженно шаря по толпе подозрительными взглядами, острыми, как наконечники стрел…
Князь и его охрана уже миновали площадь, двинулись по улице в сторону детинца, а в ворота входили все новые и новые части, пешие и конные. И все странно напряжены, будто ступают не по улицам родного города, а по вражьему стану…
Толпа встревожено гомонила, радостные крики приумолкли, постепенно сменяясь недоуменными шепотками. Что случилось? В последнее время вроде бы не приходило никаких тревожных вестей, наоборот, казалось, что в кои-то веки на Руси воцарилось долгожданное спокойствие. Даже выезд князя на закатные заставы был вызван скорее не напряженной обстановкой, а наоборот — наконец-то у Владимира появилось достаточно свободного времени, чтобы вырваться из тесных объятий Киева… Но откуда же тогда выражение настороженности на лицах воинов и воевод? Почему князь выглядит так, будто его снедает тяжкая хворь? Может быть, вновь нелады с печенегами? Да нет, вот сам хан Кучуг едет среди прочих княжьих приближенных, мрачный, будто ворон на погосте, а вот и сотня печенежской конницы вступает в ворота вместе с прочим киевским воинством… Нет, дело тут не в печенегах… Варяги? Нет, Якун здесь, хотя обычно невозмутимый ярл и выглядит так, будто в кости продулся… Неприятности на заставах? Тоже не похоже — вон едут во главе больших отрядов Алеша Попович, Козарин… ага, и Илья Жидовин, который Муромец… Воеводы Волчий Хвост и Претич тоже при князе, а ведь если бы что стряслось на заставах, сильномогучие богатыри и опытные полководцы были бы там…
Княжья процессия неспешно продвигалась по запруженным народом улицам. Обок Владимира ехали четверо «кречетов», а чуть позади — двое огромных витязей: широкий седой крепыш, столь же мрачный лицом, сколь могучий телом, и золотоволосый голубоглазый молодец с неизменной озорной ухмылкой на разбойничей роже, выглядевшей неуместно среди настороженных лиц прочей охраны.
— Войдан… — шептали в толпе. — Залешанин…
Чуть впереди и левее от князя возвышался в седле огромного серого жеребца сумрачный всадник в сияющей броне и черном налатнике «кречетов». Лишь серебристые нашивки на оплечьях выдавали в нем не простого дружинника. Длинные волосы цвета воронова крыла свободно спадают на плечи, изуродованное глубокими шрамами лицо чисто выбрито, холодные черные глаза обшаривают толпу пристальным взглядом, острым, как сталь клинка.
