Читаем Небо – мой дом онлайн бесплатно

В машине нас было трое: водитель, Оксанка и я. Я ехал по делу, водитель – куда скажут. А Оксанка ехала умирать. Тащились мы в Химки из Москвы уже три часа. На «четверке» с прогнившими насквозь порогами, но пижонским спортивным рулем. Тонировочная пленка на окнах была изодрана, словно после нападения диких зверей. Машина резко срывалась с места, гулко урчала, будто обещая взлет, но мотор начинал кашлять, захлебывался, и «четверка» покорно глохла. Из-под капота, как из-под крышки кастрюли, вырывался белый пар. Он заволакивал лобовое стекло. Рыдван заглох уже в пятый раз. Я выругался. На этот раз про себя. Вслух – бесполезно. Водитель только улыбался и отвечал на все: «бодбахт», «ехаим» и «чичас». Оставалось только нервно дергать нитки бахромы, развешанной на внутренней стороне двери.

Мы везли Оксанку в хоспис. Уже виднелось похожее на дворец Снежной Королевы современное здание с треугольной крышей. Но мы, как назло, застряли. Водитель, молодой неунывающий таджик, крикнул очередное свое «мошини бодбахт», дернул ручник и выбежал наружу. Он открыл капот, разогнал белый дым черными ладонями и напоил водой раскаленный радиатор из пластиковой бутылки. Я быстро обернулся. На заднем сиденье, закутанная в одеяло как куколка, бочком лежала моя Оксанка. Прямо сейчас опухоль в поджелудочной отравляла метастазами ее тело. Медлить больше нельзя. Швырнув на водительское сиденье две мятые сотни, я достал из багажника сумку, перекинул ремень через плечо.

– Чичас ехаим! – заволновался водитель.

Я молча открыл дверь, быстро подхватил Оксанку на руки, понес. Тело ее оказалась легче сумки. Что же ты нажила на этом свете, Оксана?

Я шел сквозь боль в ногах, я заставлял их шевелиться. Уже ни о чем не думал. Только дойти. Мимо по ухабам промчалась «Нива», обрызгав меня грязью из-под колес. Мне было плевать. Я с ужасом понял, что Оксанка не дышит. Я ввалился в двери хосписа. Стойка в приемном отделении пустовала. Я бережно положил Оксанку на диван. Попытался нащупать пульс на ее шее. И не смог. Я опоздал. Нужно оставлять Оксанку здесь и бежать! Чего доброго, пришьют еще мокруху. Стоп, ведь покинуть человека в опасности – тоже преступление. Что делать? В бессильной злобе я сильно встряхнул тщедушное Оксанкино тело. Вдруг обтянутая кожей челюсть дрогнула и рот приоткрылся. Она дышала. Легкие, пробудившись, порождали странный писк. Я прислушался. Но пищала не Оксанка. А телефон в моем кармане. Я достал аппарат. Сквозь паутину разбитого стекла прочитал: «ОСТАЛОСЬ ПЯТЬ ДНЕЙ». Это писал мой кредитор, Ризван.

Только Оксанка могла меня спасти. Но сначала ей нужно было умереть.

Когда судьба определяла место моего рождения, то палец ее уткнулся в самый центр России, в пыльный и тихий город Нововоронеж. Там и появился на свет я, Федор Лежанский. Был у меня и старший брат – Матвей. Отца мы с братом видели редко. Но не потому, что он много работал. Город наш небольшой, и случайные встречи с батей происходили часто. Как-то я увидел его в авто: из проезжающей мимо «Волги» вдруг послышался хмельной смех, через приоткрытое окно вылетела пробка от шампанского. Следом из окошка авто высунулось багровое и счастливое лицо папы. В другой раз батя прижимал к стене парикмахерской незнакомую тетю в каракулевой шапке. Я подумал, что отец совершает преступление, сейчас он ее задушит и снимет с мертвой шапку. Но женщина, рисковавшая своей жизнью, почему-то заливисто и пьяно хохотала. Как-то по весне батя ушел гулять с собакой. А вернулся через пять дней без собаки и одного ботинка.

– Ты где был? – тихо спросила мама.

– В стране дураков! – прорычал батя, набивая себе рот сосисками из холодильника.

Мама тоже иногда уставала от нас. Тогда она говорила: «Мне нужно отдохнуть» – и покидала дом, чтобы вернуться к обеду следующего дня. Не знаю, где она бывала. В случайных машинах я ни разу ее не встречал.

Наша семья занимала однушку в бывшем здании общежития техникума. В единственную комнату помещались две кровати, ковер и телевизор. Когда я родился, обе пружинные кровати были безнадежно заняты. Я спал на полу. Кроватью мне служил деревянный поддон из универмага «Байкал», на который стелили матрас, а сверху – простыни.

В комнате кроме нас четверых были и другие жильцы. Тараканы. Однажды я проснулся от щекотки. В мой рот заполз таракан. У этих неистребимых тварей имелось скоростное шоссе от кухонного шкафа через заднюю стенку плиты к холодильнику. Утром я рассказал о таракане отцу.

– И что? – ответил батя, вылавливая половником мясо в кастрюле с борщом. – Не насрал ведь. Ко мне в рот раз оса залетела. И ужалила в язык. Я неделю говорить не мог.

Что такое карманные деньги, мы с братом не знали. Однажды нас пригласил на день рождения одноклассник Никита. Родители Никиты в перерывах между играми угощали нас тортом «День и ночь», хрустящим хворостом и трубочками с кремом. В конце праздника мама Никиты торжественно внесла в зал большое белое блюдо. В самом центре белой глади располагался нет, не торт, этому бы мы не удивились, а пухлый шоколадный батончик с гребешками на спинке. Глаза остальных детей, которые явно что-то знали, просияли. «Сникерс!» – завороженно прошептала девочка рядом со мной. До этого мы с Матвеем видели батончик исключительно в магазине и недоумевали, почему одна шоколадка стоит как три килограмма конфет «Мишка на севере»? Мама Никиты сняла обертку со «Сникерса», вытащила из кармана фартука офицерскую линейку и замерила батончик. Папа Никиты, который работал в районной больнице хирургом, достал свой самый острый в мире скальпель и аккуратно поделил батончик на шесть безукоризненно равных частей. Мне повезло чуть больше, чем остальным: досталась попка. Я с удивлением рассматривал дивное устройство батончика. Белые зерна арахиса утопали в нуге, о которой рассказывали по телеку. А в верхней части «Сникерса» протекала карамельная река. Я долго не решался съесть это великолепие, но наконец положил невиданное чудо на язык. Стал жевать. Вкусовые рецепторы запели хором: «Не-е-ет! Нет ничего вкуснее на Земле! Не-е-ет! И за пределами Земли ничего вкуснее нет».

На следующий день мы с Матвеем уже не мечтали об электронной игре «Ну, погоди!» У нас появилась новая мечта. Значит, нужны были деньги. А где их взять? У соседей из частного сектора поспели яблоки. Мы стучали в дом и, если никто не отзывался, быстро обносили яблони во дворе. Собрав ведро белого налива, несли его на местный рынок. На заветный батончик мы заработали лишь через неделю, сложив выручку с одиннадцати проданных ведер. Мы несли заветный артефакт домой по очереди. Дома Матвей схватил линейку, а я – нож. Мы закрылись в туалете, сняли и аккуратно сложили обертку. Стали делить. Но Матвей, конечно же, мухлевал. Его кусок казался больше, а меняться брат наотрез отказался.

– Ты жулик! – прошептал я, едва сдерживая слезы.

– А чо тебе не нравится?

– А все!

Матвей раскрыл рот, чтобы сожрать жульническую половинку, но я схватился за его кусок. И тут же чуть не подлетел к потолку от боли. Брат цапнул меня за палец. Мы тянули половинку туда-сюда, пока не выронили сокровище в унитаз. Глядя на него, словно на затонувший фрегат с драгоценностями в побуревших от ржавчины водах, Матвей разрыдался.

– Я достану его! – решился он, закатывая рукав свитера.

– Не смей! Он смешался с какахами.

– Ничего не смешался.

– Я всем расскажу, что ты из сортира жрал!

– Тогда давай твой кусок делить!

– Не дам!

Вдруг в дверь постучали. Матвей воспользовался моим замешательством и выхватил у меня вторую половинку «Сникерса», после чего швырнул артефакт в унитаз. Я бросился было спасать батончик, но брат успел дернуть медное кольцо смыва. Зашумела вода, и «Сникерс» исчез навсегда.

Я зарядил Матвею в пятак. Он схватил меня за волосы.

– А ну, геть с гальюна! – кричал снаружи сосед дядя Толя.

Через минуту мы вышли. Я скрывал ладонью ссадину на щеке, Матвей держался за ухо.

– Это чем вы там занимались?

Мы медленно шли, пряча заплаканные лица, и через пару шагов побежали.

– Вы не все говешки там смыли! – кричал нам вслед дядя Толя.

***

В конце 80-х по всей перестроечной империи открылись видеосалоны. Вообразите пропахший потом и наглухо зашторенный зал, ряды стульев с изодранной обивкой. По центру – стол, на нем – маленький телевизор и видеомагнитофон.

Был видеосалон и у нас в районном Доме Культуры, куда я ходил брать уроки фортепиано. Правда, до кабинета музыки я часто не доходил, оказываясь, сами понимаете где. Вход стоил рубль. Деньги я незаметно вытаскивал из маминого кошелька. Маленький экран японского телевизора открывал передо мной бездны бытия. Однажды я посмотрел ужастик Джона Карпентера «Нечто» про вирус на антарктической станции. По окончании фильма я, совершенно бледный, долго мялся на выходе из ДК, по всем признакам убедившись, что в кустах меня поджидает мертвая голова на паучьих ногах. Домой я решился идти, только пристроившись к случайным взрослым попутчикам.

Самыми любимыми у нас с Матвеем были фильмы про японских киллеров – ниндзя. Особенный трепет вызывали хитроумные ловушки, которые мастера тени устраивали своим врагам. В одном фильме ниндзя долго и торжественно готовился к заданию: облачился в черную форму, проверил оружие и снаряжение. Проникнув на запретную территорию с помощью арбалета и троса, ниндзя оказался в здании. И вот перед ним – закрытая дверь. И тогда он достал из кармана металлические шипы и раскидал их позади себя в узком коридоре. После этого ниндзя присел перед дверью на одно колено и стал возиться с замком и отмычкой. Вдруг в конце коридора появился охранник с пистолетом. Киллер в черном даже не посмотрел в его сторону. «Глупый ниндзя, что же ты делаешь? – волновался я, ерзая на стуле. – У него пистолет, а ты там ковыряешься. Что твои жалкие колючки сделают вооруженному амбалу?» Далее произошло немыслимое. Охранник заметил нарушителя и побежал в направлении ниндзя. Но хитрый мастер, не отвлекаясь от взлома замка, достал из кармана горстку шариков и швырнул их под ноги врагу. Амбал наступил на шарик, смешно покатился на них, а затем грохнулся и напоролся на колючки. Пистолет отлетел в сторону, а я испытал полнейший экстаз.

– Ну как твой этюд Шопена? – спросила мама, когда я вернулся из салона.

– Отлично, – машинально ответил я, размышляя о том, где бы раздобыть шипы и шарики, чтобы повторить фокус ниндзя с училкой по инглишу.

Как оказалось, в видеосеансах были не только красивые драки. До девятилетнего возраста я видел лишь краешек соска в фильме «Анжелика и король». И думал, что знаю о сексе все. В том же видеосалоне я, недавно принятый в пионеры мальчик, испытал свой самый большой психологический шок в жизни. Однажды вечером там поставили порнуху и забыли прикрыть дверь. Я проходил мимо, намереваясь наконец посетить занятие по фортепиано, но заметил на экране соприкосновение человеческих тел, похожее на борьбу, притом один из странных спортсменов смотрел совершенно осоловевшими глазами. Из-за того, что мужик был голым, что-то шептал, закрыв глаза, я подумал, что он пьяный. И тут камера взяла общий план. Присмотревшись, я понял: происходит что-то немыслимое. Перед мужиком на коленях стояла женщина и равномерно двигала головой взад-вперед на уровне его паха. Дядя же не только не возмущался и не отпихивал сумасшедшую бабу, но и потакал этому сраму. Я в ужасе побежал в туалет, не веря собственным глазам. Взбудораженный до предела, я закрыл дверь и метался по туалету, пытаясь объяснить себе, что могло заставить взрослых людей подносить чистый рот к грязной писе. И если они преспокойно вытворяют подобное, то чего от них можно ожидать еще? Определенно, я знал о людях не все.

Внезапно снаружи послышался стук каблуков по паркету. Ошибиться было невозможно – это перемещалась по коридору Изольда Мейеровна, заведующая Домом Культуры. За глаза ее называли Мегеровной. Я затих и молился, чтобы она не дошла до мужского туалета, а свернула на лестницу. Да и что ей делать в мужском тубзике? Я решил переждать. Но стук каблуков становился все ближе, и вдруг дверь туалета отлетела на петлях в сторону. На пороге стояла строгая Изольда Мейеровна в черной обтягивающей водолазке и коричневой расклешенной юбке. У нее была прическа, похожая на фашистский шлем. Мама говорила, что прическа называется «под пажа». На далеко выступающей вперед груди Мегеровны покоились золотые очки на цепочке. Я решил, что она моментально исключит меня из пионеров. Но вместо того, чтобы немедленно сорвать с меня красный галстук, заведующая стала подозрительно осматривать углы, словно выискивая что-то.

– Лежанский, ты что тут делаешь? – спросила Изольда Мейеровна, заглядывая в урну. – Сольфеджио проходит не здесь, Лежанский. А почему ты дрожишь?

Она подошла ближе.

– Я за-заболел, – пролепетал я.

– Заболел? – Мегеровна стала медленно обходить меня, стараясь заглянуть за спину. – Ну-ка, посмотри на меня. Ты почему такой бледный? Ты клей нюхал? А ну, иди ближе! Дыхни. Еще раз! Тебя кто-то побил? Откуда ссадина на шее?

– Старая.

– А почему ты трясешься? Что произошло?

– Ничего, Изольда Мейеровна. Голова закружилась.

– Не ври мне! Ты один здесь? – строго спросила заведующая, приглядываясь к закрытой двери кабинки.

– Один я. Я просто увидел, и все…

– Увидел? Что увидел? – Она принялась ощупывать мои карманы.

– Там целовали…

– Целовали? Хорошо, что целовали. Люди так выражают любовь. Это прекрасно, Лежанский. Ты побледнел от вида поцелуя? И решил не идти на сольфеджио? Детский лепет, Федор.

– Там целовали не то…

– А что?

– Другое…

– Выражайся яснее, Лежанский.

– Штуковину эту…

– По-мужски говори, прямо. Не виляй хвостом!

– Пи целовали, – выпалил я, отвернувшись. – И все. Я ушел.

– Что? Ты можешь не мямлить? Целовали, и что?

– Целовали пи.

– Пи? Что за «пи»?

– Сю.