Читаем Не в Тему онлайн бесплатно

Эта рукопись попала ко мне при весьма невеселых обстоятельствах, и уже одно это заставило меня отнестись к ее судьбе с должным вниманием. Автор текста — мой хороший знакомый NN, чье имя я не считаю возможным раскрывать для широкой публики. Дело в том, что мы с NN действительно были всего лишь хорошими знакомыми. Я сознательно не использую слова "друг", так как дружба предполагает известную степень откровенности и душевной близости в отношениях, тогда как в нашем случае это было совершенно не так. В силу некоторой замкнутости характеров мы с NN никогда не были так уж близки и открыты друг с другом, я ни разу не бывал в его доме и не приглашал к себе, общение наше ограничивалось служебной необходимостью, которая скрашивалась взаимной симпатией — но не более. И поэтому меня до крайности удивил телефонный звонок его супруги — разумеется, она представилась, и я вспомнил, что NN упоминал ее имя в наших с ним small talks¹, равно как и имена детей и тот факт, что у него их двое: мальчик и девочка школьного возраста.

Супруга NN (ее имя я по понятным причинам также не считаю нужным предавать огласке) сообщила мне, что полгода назад NN скоропостижно скончался. На меня эта новость произвела крайне тяжелое впечатление: смерть ровесников вызывает в любом из нас совершенно естественный страх, а в нашем критическом мужском возрасте — за сорок — особенно. Но дело было не только в этом — я вдруг почувствовал себя виноватым перед NN: почти год мы не пересекались по делам, и за это время мне ни разу не пришло в голову позвонить ему или хотя бы написать текстовое сообщение, поинтересоваться на правах доброго знакомого, все ли в порядке… А человек за это время просто умер.

Разумеется, я выразил собеседнице необходимые в такой ситуации соболезнования, которые, к моему удивлению, были приняты без лишних эмоций: вообще, дама говорила весьма деловым тоном, как будто она позвонила в надежде продать мне страховку или абонемент в новый спорт-центр, а не для того, чтобы сообщить о смерти ее мужа и моего знакомого.

Затем она перешла, собственно, к делу: по ее словам, выбрасывая бумаги мужа (меня резануло слово "выбрасывая") она обнаружила папку, на которой был тщательно приклеен листок с моим именем и телефоном, и рукой NN было написано: передать Бенци Парзену лично в руки! Нет, она не заглядывала в папку, ей неинтересно, что там. Наверное, какая-то писанина NN, на которую он постоянно тратил кучу времени (теперь меня резануло слово "писанина"). В общем, если у меня есть желание, я могу приехать к ним домой не позднее завтрашнего вечера и забрать папку. Почему так срочно? Послезавтра в их районе вывозят габаритный мусор, и они с Моше решили уже заодно вынести все бумаги. "С Моше?" — зачем-то спросил я, но дама не смутилась и объяснила, что Моше — это ее друг, и скоро они съезжаются, чтобы жить вместе… Голос ее при этом несколько потеплел. "А как дети?" — поинтересовался я, и мне ответили, что дети ладят с Моше прекрасно, вы же знаете, какие это замечательные отцы — израильтяне восточного происхождения. Собственно говоря, спрашивая о детях, я имел в виду нечто другое, но уточнять не стал.

Разумеется, я выразил готовность забрать папку и вечером того же дня притормозил на тесной, заставленной машинами по обеим сторонам мостовой улочке старого района, где нет ни намека на свободную стоянку, где унылые пятиэтажки песочного цвета, с потеками на никогда не штукатуренных стенах, смотрят на вас своими запыленными пластиковыми жалюзи, будто спрашивая: чего приперся? Вот уже и сзади бибикнули: вдвоем тут никак не разъехаться. Со вдовой NN я созвонился еще с дороги, и она уже ждала меня на тротуаре. Она оказалась симпатичной ухоженной блондинкой лет тридцати пяти. Полноватые ноги были скрыты легкими летними брюками, зато пышная грудь призывно выглядывала из глубокого разреза легкомысленной маечки. В руках женщина держала папку из дешевого переработанного картона с растрепавшимися завязками. Мы чисто символически поприветствовали друг друга, и она буквально забросила папку в салон моей машины: сзади уже гудели непрерывно, подсаживая аккумулятор, задерживаться было неловко. Я набрал скорость, повернул направо и навсегда покинул район, где, как оказалось, жил и умер NN.

Теперь о содержимом папки. Чтение романа (полагаю, что этот текст можно назвать романом, пусть и небольшим), напечатанного на лазерном принтере с обеих сторон страницы, 12-м шрифтом, через полтора межстрочных интервала, заняло у меня несколько дней. Текст явно редактировали: иные слова были зачеркнуты и заменены синонимами, два-три абзаца перечеркнуты вовсе. У меня создалось впечатление, что автор (если, конечно, правка принадлежала NN — его почерка я не знал, в эпоху смартфонов и мессенджеров мы утрачиваем навыки каллиграфии и перестаем узнавать друг друга по характерным завитушкам на бумаге) пытался подогнать свой текст под требования какого-то издателя, но, видимо, безуспешно.

Содержание текста удивило меня до крайности. Надо сказать, что я совершенно не предполагал в NN способностей к писательскому ремеслу — да что там писательскому, просто большой любви к литературе, необходимой даже для обыкновенных графоманов. NN был интересным и приятным собеседником, не прочь был поговорить о политике (благо у нас в Израиле тема эта — неисчерпаема), и как минимум раз в четыре года вместе со всем мужским населением страны маниакально смотрел чемпионат мира по футболу. Но обсуждать книжные новинки, цитировать классиков, по-детски радоваться прочитанному тому переписки любимого писателя — такого за NN не водилось. И уж тем более он никогда не упоминал о собственных литературных экзерсисах — для писателя-любителя дело совершенно невиданное. Да и специальность NN, общая для нас обоих (на почве которой мы, собственно, и познакомились), была весьма далека от гуманитарных наук вообще и от литературы в частности. Так что разумно предположить, что роман NN не является автобиографическим, хотя и написан от первого лица. Выдуманными следует признать не только имя и обстоятельства жизни главного героя, но и, очевидно, все остальные сюжетные повороты. Все же, более для очистки совести, нежели в поисках истины, и пользуясь наличием некоторых знакомств в тесном художественном мирке русскоязычного израильского сообщества, я поспрашивал то тут, то там и выяснил, что ни упомянутые в романе персоналии, ни литературные клубы и объединения, ни газеты и журналы, и уж тем более издательства, в природе не существуют. Чего и следовало ожидать, замечу.

Теперь об исторической линии романа. Не могу сказать, что она уж так сильно меня тронула, хотя, судя по всему, для автора как раз-таки являлась основной по смысловой своей нагрузке. Впрочем, возможно, все дело в личных вкусах и интересах. Прожив в Израиле больше половины своей, уже довольно долгой, жизни, я не интересовался раньше, как не интересуюсь и ныне, историей и судьбой различных сект, отколовшихся от живого древа иудаизма и разросшихся в хорошо знакомых нам псевдо-монотеистических монстров мирового масштаба. По моему скромному мнению, только лишь ТАНАХ является как документальной историей нашего народа, так и неоспоримым свидетельством Б-жественного присутствия в этом мире. Все же остальное — суть мифология, сказки и выдумки. Собственно, именно автор и хотел выразить средствами исторической прозы — надеюсь, что понял его правильно. И вот что еще удалось отобразить NN — то, как вера в единого и истинного Б-га мучительно, порой через насилие и кровь, преодолевает сопротивление лживых языческих культов и циничного неверия ни во что. Впрочем, я не критик и даже не историк. Повторю лишь, что на протяжении всего чтения меня не покидало чувство удивления: ни одна из поднятых в романе тем не должна была ни в малейшей степени интересовать того NN, с которым я был знаком не один год. Впрочем, скорее всего, это лишний раз говорит о том, как плохо мы знаем ближних своих.

Решив более не ломать голову над этой невнятной историей, я прогнал страницы романа через сканер и программу распознавания текста, потратил несколько вечеров на вычитку файла, и, наконец, привел текст в современную форму, удобную для пересылки и чтения. Никаких исправлений, грамматических или же, упаси Б-же, стилистических, я не вносил — не чувствовал себя вправе. Затем встал вопрос, как подписать текст. Дело в том, что имени NN не было ни на одном из листов папки (тот самый листок с обложки с последней волей покойного, заметим, ко мне в руки не попал — видимо, вдова отклеила его, чтобы иметь при себе мой номер телефона). Строго говоря, я не был абсолютно уверен в авторстве NN — скорее, известные мне факты свидетельствовали против такового. И поэтому, коль скоро роман находится в моих руках и других претендентов на него пока не обнаруживается, я подписываю его своим именем.

Итак, я представляю роман на суд публики практически в том самом виде, в каком он попал ко мне в старой картонной папке. Я не нахожу в себе ни сил, ни желания хлопотать об официальной публикации текста и предлагаю всем нам ограничиться той формой его, которую вы сейчас держите в руках. Это то немногое, но единственное, что я смог сделать для моего бедного NN. И еще я пообещал себе, что, если, паче чаяния, данное произведение заинтересует кого-то из серьезных издателей, увидит свет и принесет доход обладателю рукописи, то я непременно отыщу детей NN и передам им гонорар, сколь бы скромен он ни был. Во мне теплится надежда, что они помнят о своем отце несколько больше, чем кажется их маме и ее новому другу Моше.

Нынешнего числа, сего года

Бенцион Парзен

Меня зовут Борис Орлов, мне 42 года, и моя жизнь совершенно разрушена. Я сижу в опустевшей комнате, где из мебели остались лишь продавленный диван, принесенный несколько лет назад с помойки, и обшарпанный журнальный столик. И да, у входной двери, на полу — там, где я их и оставил — стоят две стопки новеньких, пахнущих типографской краской книг. Это мой роман. Именно он и разрушил мою жизнь, но, как оказалось, совершенно напрасно: он никому не нужен. Точно так же, как и его автор.

Я смотрю издалека на светлую обложку с незатейливым дизайном (затейливый обошелся бы намного дороже), на три слова названия романа: "Ясон, сын плотника". Я закрываю глаза и вспоминаю тот день, когда начал его писать. Вернее, я помню не сам день, а тот момент, когда картинка, вдруг появившаяся передо мной, запросилась на бумагу. Даже не картинка, нет — целый фильм: йодистый запах моря, скрип натруженного дерева мачты, хлопанье грубого холста паруса, мелкие соленые брызги в лицо… И я снова погружаюсь в ту, вторую, жизнь, которой живу последние пару лет…

Год 50 AD (от Рождества Христова, согласно Юлианскому календарю)

Год DCCCIII (803) a.u.c. (от основания Рима, согласно римскому календарю)

Год 3810 (от сотворения мира, согласно еврейскому календарю)

Небольшой караван из четырех судов медленно входил в гавань, оставляя по правому борту громаду Фаросского маяка. Белоснежный храм Исиды сверкал на солнце своими колоннами на крутом взлобье острова, но Йосэф не смотрел на него — его взгляд был устремлен вдаль, туда, где на расстоянии двадцати примерно стадий от ныряющего в волнах носа их корабля, из-за леса мачт и парусов Малого порта вставал Великий Город: многоэтажные каменные дома с плоскими или двускатными крышами, крытыми красно-коричневой черепицей, колоннады дворцов и храмов, зеленые облака садов, и над всем этим великолепием — взмывшие в небо четырехгранные стрелы египетских обелисков с парящими крылатыми статуями наверху… Только сейчас, глядя на приближающуюся Александрию, Йосэф поверил до конца в то, что она существует, и что все, что рассказывали ему купцы, чьи суда он ремонтировал в Яффском порту — правда. Правдой оказался маяк на входе в гавань — высоты невероятной, много выше, чем даже Храм в Ерушалаиме, куда Йосэф ходил каждый Песах, где бы ни застал его месяц нисан. Правдой оказались царские дворцы — а эти великолепные здания были, несомненно, дворцами — и даже они были больше все того же Храма. И правдой оказался огромный, несмотря на свое название, Малый порт Александрии, конечная цель их путешествия.

Матросы уже швартовали корабли каравана, пришедшего от берегов Иудеи — три из них были доверху загружены товаром, четвертый же — только наполовину. Оставшееся место (а было его немного) занимали три семьи: эмигранты, беженцы из захолустной провинции Империи, которым хватило решимости и скудных средств перебраться в Великий Город, чтобы начать в нем новую жизнь. Приезжие с помощью матросов вытаскивали на мокрые камни пристани пожитки и детей — в двух семьях было по трое малышей, и только жена Йосэфа, Мирьям, прижимала к груди самое дорогое, что у них было — годовалого Еошуа. Подбежавшие грузчики быстро освобождали корабли от тюков с товарами — жизнь в порту кипела, время стоянки у пристани было ограничено, на рейде ожидали своей очереди другие караваны. На какое-то время про приезжих забыли, и они столпились вокруг своих узлов, прижимая к себе детей и изредка переговариваясь по-арамейски. Отвыкнув от твердой земли под ногами, они слегка покачивались, даже стоя на месте. Бледные лица тех, кого все эти долгие дни путешествия мучила морская болезнь, постепенно приобретали нормальный цвет. На них никто не обращал внимания, кроме небольшой толпы портовых зевак, каких было всегда полно и в Яффо, и в Азе, и в Аскалоне — во всех портах Иудеи, где приходилось работать Йосэфу, только здесь все говорили по-гречески. Йосэф немного знал этот язык, но сейчас он разобрал только слова "ксенос" (чужак) и "эбрео" (еврей).

Наконец к ним подошел портовый служащий в чистой тунике, сказал что-то на койне, поманил за собой, и вскоре все три семьи из Иудеи выстроились в небольшую очередь к столу таможенного чиновника, стоявшему под навесом. Перед чиновником лежали свитки, коробочки с каламосами, стояли деревянные баночки с разноцветными чернилами. Узнав, откуда прибыли беженцы, чиновник заговорил с ними на койне, иногда вставляя арамейские слова.

— Кфар-Нахум? — переспросил он Йосефа, ответившего на вопрос о месте проживания, — Не слышал. Ке-фар-но-кон — так и запишем, так понятнее. Следующий!