Читаем Не та девушка онлайн бесплатно

Стоит мне переступить за школьный порог, как робкие надежды на спокойные, пусть даже скучные каникулы начинают лопаться одна за другой. Точь-в-точь как мыльные пузыри, приземлившиеся на твердую поверхность.

Начнем с того, что разлюбезный отчим отправил за мной Смули, самого безнадежного пьяницу из числа своих слуг. Мой предполагаемый защитник в первом же трактире потратил на выпивку все серебряные монеты, так что у нас не осталось ни гроша на ночлег.

Неуверенно пошатываясь, он вручил мне поводья, улегся за моей спиной и безмятежно захрапел. Пришлось самой занять место возницы и по залитой лунным светом дороге трюхать домой.

Наверно, лесные разбойники пренебрежительно кривились, глядя на скрипучую, полусгнившую телегу да неказистую, старую кобылу, едва волочащую поклажу с двумя седоками, полунищими на вид. Мы выглядели столь жалкой добычей, что никто на нас даже не посягнул.

Чтобы не трястись от страха, пересекая Грёнские леса, всю дорогу вспоминаю магические заклинания, которым втайне научилась у своей школьной подруги.

Извлекаю из воздуха водяные капли, собираю их воедино и направляю струйку себе в рот. Утолив жажду, организм просыпается и кое-как бодрствует последующие несколько часов.

Хотя возможно, мне только кажется, что я бодрствую, потому что замечаю наше прибытие к поместью Фрёдов, когда повозка останавливаемся перед массивными воротами. Сползаю с сиденья совершенно разбитая. Все тело ломит, и, как показал недавний осмотр ног, сплошь покрыто синяками разной степени тяжести.

Глажу пегую хромоножку Мирту по спутанной гриве и сонно потягиваюсь. Заворачиваюсь плотнее в потертый бархат и стучусь в ворота. От ударов молота разносится обманчиво гулкое эхо. По опыту знаю: эти звуки едва слышны даже в самой ближней части замка. Только тролль услышит с его звериным слухом, однако именно на это я и рассчитываю.

Вжимаюсь лицом в кружевные загогулины ворот, и пытаюсь разглядеть, не идет ли кто впустить ранних гостей.

В это время суток все обитатели поместья обычно спят, только старая троллиха Ингвер наверняка уже хлопочет на кухне. Месит тесто для пряных лепешек, собирает яйца из-под кур, взбивает масло из надоенного молока. Не ее ли силуэт мелькнул там, за деревьями? Нет, слишком он высокий и мощный. Наша кухарка хоть и рослая, но не настолько.

Неужели отчим встал спозаранку, чтобы самолично приветствовать падчерицу, прибывшую домой на каникулы? При одной мысли о нем мне становится так зябко, что еще плотнее кутаюсь в ткань. Вот кого я меньше всего хочу сейчас видеть — так это сира Барди Фрёда, безукоризненного в своей жестокости аристократа!

На миг отвлекаюсь, поворачиваюсь к Мирте, щекотно уткнувшей влажные губы мне в затылок. В ее умных, усталых глазах светится нетерпение: «Ну когда же, когда мы доберемся до стойла?»

Ласково треплю ее по загривку, обещаю скорый отдых, но как только разворачиваюсь обратно, лицом к замку, едва удерживаюсь от испуганного вскрика.

По другую сторону ограды, всего в метре от меня стоит огромный мужчина, одетый в ужасающие лохмотья: мешковатую рубаху всю в заплатах, и безразмерные холщовые штаны, подвязанные веревкой так, чтобы не спадали. Он наверняка не мылся целую вечность, и амбрэ от него соответствующий.

Лицо не разглядеть за длинными космами и толстым слоем голубовато-серой грязи. Глаз тоже не видно, но я ощущаю на своей коже его пристальный взгляд и с трудом подавляю желание бежать от него со всех ног. Хотя одновременно понимаю: от такого далеко не убежишь!

Опасливо пячусь. Шажок. Еще шажок. Натыкаюсь на лошадь и жмусь к ней, спокойной и уверенной. Радуюсь, что нас с незнакомцем разделяет трехметровая, стальная решетка. Ее не под силу перемахнуть даже такому гиганту. Хочу в это верить… Неужели разбойник или нищий забрался в дом, чтобы поживиться, а теперь случайно наткнулся на меня, легкую добычу?

— Кто ты? — прерывает наши гляделки мужчина. Голос у него неожиданно приятный: низкий, с хрипотцой и ни капли не грубый. Правда, учитывая ситуацию, это мне надо бы узнавать, кто он таков и откуда. Откашляв свою растерянность в ладошку, заявляю как можно авторитетнее:

— Ханна Фрёд, дочь хозяина этого поместья. А ты кто такой, незнакомец?

— Хродгейр, юная госпожа. Новый слуга.

Хоть он и произносит формальное «госпожа», но в его интонациях нет и намека на почтительность. Скорее, так… легкая снисходительность. Он и «новый слуга» выговаривает с едва заметной ухмылкой, как будто насмехается над дурацким капризом судьбы.

К счастью, после нашей лаконичной беседы в пальцах горообразного мужчины звенькает связка ключей, и он приступает к вскрытию ржавого замка, давая наконец повод порадоваться его приходу.

Вскоре Хродгейр настежь распахивает ворота, ловко подхватывает под уздцы лошадь и вместе с храпящим пьяницей Скули ведет ее в конюшню. Я же плетусь в обход замковых флигелей, чтобы через черный вход попасть на кухню, к прислуге.

Не успеваю открыть потемневшую от времени дверь, как она сама выстреливает наружу, чуть не сбив меня с ног. Оттуда вылетает большая, словно медведица Ингвер и душит в объятиях:

— Ханна, детка моя! Ты здесь… Мы тебя позже ждали, не раньше обеда… Ноги бы оторвать этому пропойце! Кто же ездит среди ночи по лесу, полному разбойников? А я услыхала какой-то стук… На всякий случай отправила Хродгейра проверить… Думала, чой-то мне, старой, опять померещилось! А нет… Это ты стучала, ты! Значит, старая Ингвер еще не выжила из ума!

Чувствую, как в ее распаренных от жара руках трещат мои косточки. Тролли не умеют рассчитывать свою силу, даже в старости и немощи. Упаси вас Великий пожать троллю руку на его смертном одре! Ни единого целого пальчика не останется!

— Я тоже рада тебя видеть, — из моей груди вылетает лишь сдавленный писк. — Только мне бы подышать немного…

Ингвер отстраняется на шаг, правда лишь для того, чтобы вцепиться в мою ладошку сильными, шершавыми пальцами и втащить меня в жарко натопленную кухню. Оказавшись внутри, она внимательно меня осматривает и шумно втягивает приплюснутыми ноздрями воздух:

— Ты пахнешь голодом, усталостью и еще чем-то… Эх, теряю нюх на старости.

Крутит-вертит меня, оценивая со всех боков, как репку в овощной лавке. Видимо, видок у меня так себе, поскольку кухарка хмурится и без конца причитает:

— Глянь-ка… Ничего не осталось от пухленькой розовощечки, ухватить не за что… Бледная, как луна… Тощая, как лучинка… Садись-ка скорей за стол, детонька! Худоба — это дело излечимое! Главное, почаще заглядывай ко мне на кухню!

За что я люблю Ингвер — она умеет заботиться о других! В ее представлении забота — это жареные яйца и лепешки, обильно политые медом на завтрак. Несмотря на крупные пальцы, она ловко управляется и с тонкой работой, а уж в изготовлении мясных блюд ей и вовсе нет равных. Меньше, чем через пол часа, троллиха укладывает меня на печку, сытую и довольную.

Пока Ингвер возится с посудой, заодно и меня вводит в курс последних событий. В полудреме слушаю ее негромкую болтовню.

Отчим мой по-прежнему лютует. Все свою дочку от первой жены никак замуж не выдаст — оттого и бесится, наверно. Чем из слуг дурь выбивать, лучше бы дочь воспитывал. Авось тогда бы и жених для нее сыскался…

С этими девками вообще-то одна беда…

В нашем селе, к примеру, недавно стали пропадать незамужние. Из последних — Криста, Гирра, Лейдва, Нойме… Девять девушек за три месяца, всех по именам не упомнишь. Жизнь в деревне, конечно, не сахар. Вот и бегут отсюда, как крысы с тонущего баркаса.

Всего несколько дней назад дочь мельника сгинула. Нойме ее звали. «Свободолюбивая», значит. Злые языки говорят, что втюрилась в приезжего торговца и сбежала с ним по глупости.

Но враки это все, ясен пень! Скромная она девка. Никогда бы не посмела родителей опозорить! Наверняка, в город на заработки удрала! Небось через год вернется с сундуком, набитым приданым. Тогда-то и прикусят язычки все злопыхатели!

Нынешние девицы избалованные, что пуховка для пудры! Им все городские удобства подавай: туалет с крышей, с отдельными четырьмя стенами, колодец персональный для всякого дома, очаг согревающий в каждой комнате! Чем их кусты не устраивают, дурех, и легкое одеяло?

Все, что исчезли, — слабачки вроде меня, из людских. Утекли, что вода меж пальцев от нормальной деревенской жизни.

Троллиха бы никогда не спасовала перед трудностями… В общем, как ни крути, нам, человечкам рожать следует только парней. На девок полагаться нельзя…

Под монотонное бурчание Ингвер ее полная фигура постепенно сужается, уплотняется в стройную и потянутую, а темное платье расплывается в белое пятно шелковой рубахи, заправленной в темно-синие брюки.

Троллиха вдруг поворачивается ко мне лицом, пронзает меня голубыми глазами отчима и враждебно шипит:

— Я ждал тебя предостаточно! Да, да, с меня довольно глупых, бестолковых ожиданий! Ни минуты промедления! Ты моя, в моей власти, на моей территории! Неужели ты настолько наивна, что надеешься от меня спрятаться? Ханна, где ты? Ханна!

Выспаться у меня так и не получилось.

И дело тут не только в кошмарах. Ровно через секунду после того, как смыкаю глаза, выныриваю из сновидений под встревоженное шипение Ингвер, во сне игравшее роль ревущего монстра:

— Ханна, детка! Ищут тебя! Я притащила завтрак хозяевам, а там… Не ровен час из-за тебя парень окочурится… Пострадает невинно… Ты уж вставай скорей!

Из ее беспорядочных объяснений ничего не могу уразуметь. Почему мой недолгий отдых влетел кому-то в монетку? Почему я должна немедленно мчаться во внутренний двор?

Впрочем, от отчима и его ближних можно ожидать чего угодно, поэтому без долгих расспросов спрыгиваю с печи, и стремглав несусь за дверь — туда, откуда доносится шум.

Поначалу ничего не разобрать — столпившиеся слуги мешают увидеть, что творится за ними. Но чем ближе я подбегаю к месту событий, тем больше я вижу, и тем труднее становится дышать. Происходящее раздирает изнутри, прямо по сердцу кромсает острыми когтями.

К позорному столбу, вбитому в самом центре двора, привязан за руки огромный мужчина, до пояса обнаженный. Такой рост и мощное телосложение я видела всего однажды. Это Хродгейр.

В метре от него стоит отчим, хищно скалится и, засучив рукава, охаживает несчастного плетью. От каждого удара на широкой спине бедняги остается рваная кровавая полоса. Он, должно быть, испытывает невероятную муку, но не кричит — видно, на грани обморока от болевого шока.

Словно компенсируя молчание жертвы, в перерывах между ударами, истязатель истошно визжит:

— Грязный ублюдок! Куда ты дел мое-е? Где девчонка-а? Где Ханна-а?

Плетка со свистом рассекает воздух, и снова крик:

— Проклятый вор! Тупой полукровка!

Наконец, растолкав людей, последним рывком преодолеваю расстояние, отделявшее меня от места экзекуции. Достигнув отчима, бросаюсь между ним и избиваемым, складываю руки в просительном жесте и умоляю:

— Сир, я здесь. Прошу, оставь слугу! Он ни в чем не виноват! Если и винить кого-то в моем исчезновении, то меня, одну меня!

Только сейчас, оказавшись так близко, замечаю, что искаженное от злости лицо отчима и белоснежная рубашка густо забрызганы алыми каплями. Из уголка его искривленного рта течет слюна, как у бешеного зверя. Ярко-голубые глаза полыхают безумным огнем — злые, колкие льдинки.

Мое присутствие ничуть его не успокаивает, а всего лишь отвлекает от исходной жертвы. Теперь он кружит вокруг меня, как голодный хищник, жаждущий крови. Пожирает взглядом и хлестко стучит сложенной вдвое плетью по своей широкой ладони.

От страха я едва держусь на ногах. Сжимаю пальцы в кулаки, чтобы скрыть мелкую дрожь, но мой ужас невозможно спрятать. Я трясусь всем телом — бьюсь, как бабочка, попавшая в паутину.

То прячу глаза, то верчу головой в слабой надежде разглядеть в одном из узких оконцев замка мать. А вдруг она выглянет во двор и за меня вступится? Или случайно придет сюда и при ней этот изверг не посмеет унижать людей…

— Вот значит как, — вдруг выплевывает он, издевательски улыбаясь. — Как всегда прибежала спасать сирых и убогих. Ну и где? Где ты была до сих пор?

— Я проголодалась. Пришла на кухню подкрепиться и случайно там заснула после бессонной ночи… Прощу прощения, сир.

Ему нравится мое кроткое «прошу прощения», нравится моя униженная поза. Он даже плеткой перестает стучать, просто сжимает ее в ладони и кивает в такт своим мыслям.

Ловлю на себе сочувственные взгляды слуг. Их жалость ослабляет. Сдирает корочку с нанесенной мне ранки. Отныне я смотрю только в землю прямо перед собой. Слышу резкий упрек:

— Почему Смули повез тебя ночью?

Из вопроса понимаю, что мой несостоявшийся возница до сих пор не найден. Значит, Хродгейр его не выдал, взял удар на себя. Или же старый пьяница дальновидно спрятался сам, а новый слуга случайно попал под раздачу. Впрочем, сейчас это не важно. Главное, чтобы сир Фрёд не узнал правду, иначе старику конец. Робко лепечу:

— Я соскучилась по дому и уговорила Смули продолжить движение домой после ужина. Это целиком моя вина.

— Твоя. О да, твоя! — злые глаза продолжают кромсать меня взглядом с изощренной жестокостью. Похоже радуется, что именно на мне появился повод сорвать свою ярость. Он все также кружит вокруг меня, ни на секунду не останавливаясь. — Ты поступила глупо, безответственно и не отделаешься словами. Слова — это слишком легко. Проси прощения, как следует.

— Прошу прощения… — не понимаю, к чему он клонит и собираюсь опять перебирать заезженные фразы, но меня перебивают:

— Встань на колени!

Здесь, во дворе обычно полно грязи, а сейчас грязно вдвойне. Видно, Ингвер с утра успела не только собрать яйца, но и разделать кур для обеда, а вот убрать за собой не хватило времени.

Перья, требуха и всякая гадость валяются повсюду, прямо под ногами. А одета я в свое лучшее платье. Точнее, в единственное.

То, что висит у меня в шкафу, трудно назвать одеждой. Так… сто раз перешитые обноски, в которых сойду за свою среди нищих.

Мне жалко платья, но еще больше мне жаль себя. Кажется, встану сейчас на колени — и во мне надломится нечто важное и неимоверно ценное. Остатки самоуважения, выстраданного в прежних неравных схватках. Поэтому, опустив глаза, я тихо говорю:

— Нет, сир. На коленях перед тобой я ползать не буду.

Он замирает. Перестает кружить. Останавливается прямо передо мной так, что глаза мои упираются в его начищенные до блеска сапоги. Затем два пальца цепляют мой подбородок и поднимают его наверх, заставляя встретиться взглядом.

Больно смотреть в эти голубые озера, все нутро обжигающие ледяным холодом. Даже от кожи белой, как снег, тоже веет зимой. Он приближается к моему лицу вплотную, обдавая ноздри своим кислым дыханием. Шипит, словно ядом сочится:

— Ты думаешь… Раз я каждую ночь имею твою мать, я потерплю твое неповиновение? Ошибаешься. Да, да, ошибаешься! Пока не встанешь на колени, я продолжу избивать полукровку. Сама знаешь. Полукровка — нелюдь. Никому не нужная грязь. Когда он умрет, никто его даже не хватится.