Читаем Не просто слово онлайн бесплатно

«Убийство чести» – убийство члена семьи, чаще всего (но не обязательно) женского пола, совершённое родственниками за навлечение на семью «бесчестия». Материал из Википедии.

Под «бесчестием», пятнающим репутацию семьи, обычно подразумеваются запретные в данной культуре действия сексуального характера, вероотступничество, отказ от брака по договоренности, позднее возвращение домой…

Дзыньк, мелодично звякнула пряжка потертого кожаного ремешка, стягивающая ружейный чехол. Дзыньк, звякнула в ответ ее подружка. Видавший виды чехол темно-вишневого, местами черного от масла цвета, толстого, старого, как и само ружье, брезента. Не манерный кожаный с ровными строчками, не современный пластиковый кейс, в котором ружье возлежит на мягком поролоне как персидский шах из детской сказки, а самый обычный, купленный, вероятнее всего, вместе с самим ружьем в том же магазине, и также вероятно один из самых дешевых, если не самый дешевый, но от этого совсем не проигрывающий своим более дорогим собратьям. Потому что с самим ружьем они как братья, оба недорогие, но качественные, на все сто выполняющие свою основную задачу, чехол – хранить, ружье – убивать. Как модель одноствольная – с одного выстрела, наповал.

Развернув на столе чехол, Ибрагим Александрович долго смотрел на его содержимое. Как и в детстве, когда ружье принадлежало отцу, так и сейчас, перед ним находился приклад, вырезанный из березы и покрытый темно-красным лаком, цевье такого же цвета и материала, и ствол шестнадцатого калибра. Не самый крупный, но и с таким охотиться в горах практически не на кого, ну разве что на бурого медведя. Все три части охотничьего ружья были вставлены в глубокие кармашки, исключающие удары друг по другу при транспортировке, и торчали оттуда совсем немного, только чтобы было удобно вытаскивать. Патронов в чехле не было, патроны хранились отдельно в распечатанной пачке на той же полке под потолком, где и ружье. Это было неправильно, при проверке Ибрагима Александровича могли оштрафовать, но никто никогда не проверял условия хранения оружия в его селе, по крайней мере за последние тридцать лет он такого припомнить не мог. Да и какая разница как хранить, если найдут ружье воры, найдут и патроны, городить огород из-за такой ерунды было глупо, все это понимали, а чтобы дети оружием не баловались, их надо правильно воспитывать, с уважением и к оружию, и к словам взрослых.

Последний раз Ибрагим Александрович открывал чехол лет пять назад. Нет, он знал, что чистить даже не использующееся ружье необходимо регулярно, лучше раз в месяц, но не чистил и чехол не открывал. Лежит и лежит себе, есть, как говорится, не просит. Не был он охотником, и любителем пострелять особенным тоже не был. Мужчиной он был, и когда пять лет назад в соседнем селе произошло убийство, он решительно собрал оружие, набил патронташ картечью и вместе с односельчанами отправился прочесывать местность, выделенную для поиска преступника его селу. Он знал как им пользоваться, но охотиться на дичь, в то время как любое мясо можно купить в магазине, не хотел. А стрелять по банкам считал расточительством и баловством недостойным взрослого мужчины. Старинная масленка с веретенным маслом, по-простому с веретенкой, стояла слева, чтобы не мешала при манипуляциях со сборкой и разборкой и не полетела, незамеченная, на пол. Так было во времена его детства, так было и сейчас. Рядом с масленкой лежала чистая ветошь для протирки, шомпол, ершик, вишер и другие принадлежности для сборки-разборки и чистки.

Сегодня ершик был не нужен, Ибрагим Александрович покрутил его в руках и отложил на место. Ружье не стреляло, значит налета свинца и порохового нагара нет, и ершиком чистить не за чем. Последний раз он стрелял лет десять назад, когда старый друг позвал на охоту на зайца. Не очень-то он и хотел этой охоты, но друг из дальнего села пригласил впервые за много лет, встретил как дорогого гостя, и не принять предложение поохотиться Ибрагим Александрович не мог. А если уж принял, то стрелять мимо и делать вид, подыгрывать, он не стал, счел ниже своего достоинства. Сказал «да», значит «да». Убил зайца с первого же выстрела, к нескрываемой зависти друга – с предельной дистанции, посчитал обязательство выполненным и больше не стрелял. Он не боялся промазать, он знал что попадет всегда, помня слова отца, очень хорошего стрелка, что дело не в ружье, не в заряде пороха, не в освещенности или силе ветра, дело в уверенности в себе. В том, что не глаз направляет пулю, а дух, и если дух чист и неколебим сомнениями, то и промаха не будет. В тот раз он долго чистил ружье, и ершиком от возможного нагара, сперва капнув в ствол керосина, и пыжами, и чистой ветошью. Почистил, смазал и убрал. Сын примет по наследству, он будет чистить или как хочет, или как научили, а пока так.

Взяв ствол, Ибрагим Александрович посмотрел сквозь него на свет, идущий от окна. Ствол был покрыт тонким слоем масла, за годы ставшего почти незаметным, и тускло светился. Было десять часов солнечного субботнего утра, сегодня из интерната приедут дочь и сын. В маленьком селе нет такого количества взрослых детей, чтобы работала полноценная школа, поэтому начиная с седьмого класса все ребятишки учатся в школе-интернате в райцентре, и домой приезжают только на выходные. Последние пять лет приезд детей был самым радостным событием, но только не сегодня, сегодня от него веяло холодом, и если бы можно было сделать так, чтобы дети не приехали, то Ибрагим Александрович сделал бы так, не задумываясь о цене. Десять, значит скоро они будут здесь.

Навинтив на шомпол вишер и вставив в его отверстие кусочек ветоши, Ибрагим Александрович взял ствол в левую руку и не спеша стал водить шомполом по всей длине ствола, равномерно, от дульного среза до патронника и обратно, много раз повторяя одни и те же движения. Вытащив шомпол и убедившись, что ветошь испачкана в старой смазке, он сменил ее и продолжил. Механическая работа позволяла думать, это было сродни трансу, да что там говорить, трансом это и было, даже чистка патронника с другой стороны ствола не прервала ход его мыслей. В четверг у него был гость. Такой гость, про которого говорят, что незваный гость хуже татарина. И такой, от которого «жди от гостей всяких вестей». И пожелание могло бы быть такому гостю: «откуда пришел, туда б и ушел». Ну а результат этого визита – и вовсе «гость на двор – и беда на двор». Народ знал, о чем говорил. Да, большинство поговорок благоволят гостю, приманивают его и счастье с достатком в дом вместе с ним, но не все, не все. Незваным гостем был двоюродный брат по отцовской линии, живущий в соседнем селе, и с которым виделись нечасто, причем не жалея об этом. Поборник нравов, замечающий то, что нормальные люди не видят, даже если и специально указать. Новость, принесенная Муслимом, была совсем не новостью, точнее новостью, но не для Ибрагима Александровича. Отчество «Александрович» приклеилось к нему в школе, где почти тридцать человек учеников уважительно называли так своего любимого учителя, и родители, не желая ронять его авторитет, продолжали традицию, и в селе со временем не осталось людей, которые называли бы его просто по имени, Ибрагим, как это было раньше, до того, как он из автомеханика превратился в учителя. Его дочь видели идущей за руку с мужчиной. И все. Это позор, который семья должна смыть кровью. Ни много, ни мало. Может, и обошлось бы срезанием волос и измазыванием головы зеленкой, но нет, не обошлось. Поборник нравов сразу заявил, что не обойдется, что слух уже ходит, и что люди ждут самого строгого наказания. Родственники должны совершить убийство чести.

Цевье щелкнуло, примкнув к стволу, защелка заняла свое рабочее положение, и теперь ружье стало состоять не из трех, а из двух частей. Пройдясь по стволу еще раз чистой белой тряпкой, Ибрагим Александрович посмотрел сквозь него на окно, выходящее на залитую солнцем сторону, покрутил и по часовой стрелке, и против, и остался доволен, ствол блестел и был готов к стрельбе. После он также придирчиво прошелся взглядом по внешней его стороне и нахмурился, увидев пятнышко ржавчины. Поковыряв его ногтем и убедившись по цвету последнего, что это действительно , хоть и маленькое, но ржавое пятнышко, он отложил ствол, насаженный на цевье, и пошел смотреть полку, где хранился чехол с ружьем, на предмет протечек. Он давно жил один, жена умерла когда дочери было десять, а сыну одиннадцать лет. Общественное положение учителя и приезжающие на выходные дети не давали опуститься, плюнуть на себя и на дом, поэтому он, сперва заставляя себя, потом, привыкнув, автоматически, красил стены, перекрывал крышу, покупал достаточно приличную одежду. На полку, где хранилось ружье, капало. Не сильно, собственно, только в одном месте и чуть-чуть, но капало. Ибрагим Александрович подумал и слез со стремянки, с которой обследовал полку в недоступных взгляду снизу местах. Ну капает, и пес с ним, теперь это уже не важно. Он нашел в кладовке канистру с керосином, хранящимся для лампы на тот случай, если не будет света, смочил тонкий кусочек тряпки, специально оторванный для этого случая, и обмотал ей ствол в том месте, где обнаружил пятно. Цевье отсоединил и положил на место, в кармашек чехла. Не нужно, чтобы на него попал керосин, неизвестно как поведет себя лак, да и пахнуть будет долго. Дочь дружила с мальчиком. С одним. Дружила давно, все об этом знали, кто интересовался, никакой тайны в этом не было. Брат, как мужчина, следил за ее поведением, это было принято, но и он не видел в ее дружбе ничего предосудительного. И дружила его сестра с его другом. И друг говорил не раз, что закончит школу и женится, что его семья не будет против, что его дома во всем всегда поддерживают. И вдруг позор. Кто пустил слух? Зачем?

Пока ствол отмокал в керосине, Ибрагим Александрович взялся за чистку и смазку ударно-спускового механизма. Отвернув винты затыльника, он рассоединил ложе и ствольную коробку, ложе с прикладом отложил в сторону, а ствольную коробку положил перед собой, на чистую тряпку, бывшую некогда частью не то рубашки, не то медицинского халата. За более чем пятнадцать лет учительства в школе Ибрагим Александрович научился выслушивать собеседника. Потому что только выслушав, не раньше, появляется возможность беседовать с человеком слушающим, а не только говорящим. Весь слух был создан самим Муслимом, создан не для зла, а по глупости, таким уж он был недалеким, он ходил по дворам и разносил его под видом того, не слышали ли люди про такое непотребство и не знает ли кто каких подробностей. Никто ничего и слыхом не слыхивал, но после Муслима задумывался, и сам, в свою очередь, шел обсудить к соседям. Теперь с этим ничего уже не сделать, пущенный слух живет собственной жизнью, а новостей в селе не много и кости перемывать друг другу люди любят. А Муслиму кто сказал, кто был первым? А первым пожаловался на современные молодежные нравы Магомет, брат отца мальчика, с которым дружит Лейла, дочь Ибрагима Александровича. То есть ближе к школьному выпускному семья решила расторгнуть дружбу, пока она не вылилась во что-то большее. Мешать ли она будет тому пути, что они выбрали своему сыну, или есть еще причины, неизвестно. Таким вот образом.

Отмоченную в керосине ржавчину Ибрагим Александрович соскоблил деревянной палочкой, остался едва заметный след, видимый только если знать и специально смотреть, а не смотреть, то никогда и не догадаешься. Местный мулла, уважаемый человек и приятель его детства, не стал скрывать, что знает о произошедшем.

– Да, сказал он, – девушки в наши дни должны вести себя более скромно. – Им же с детства объясняют как можно себя вести и как нельзя. То, что родители юноши возмущены – логично и правильно, они выступают за добродетель и самобытность традиций. Наказание должно последовать неотвратимо, это показательный пример для общества, а для девушек – устрашение. Посмотри, показывают ей, что бывает из-за легкомысленности. Ее пример покажет тысячам других что произойдет, если они отойдут от устоев. Нация не должна выродиться, а это произойдет если мы забудем кто мы и как нам правильно жить.

Ибрагим Александрович молча слушал муллу и думал. С одной стороны все верно, излишние права выхолащивают традиции, плохой пример заразителен, а жестокое наказание останавливает сомневающихся. Но это его дочь, она ничего предосудительного не делала и это неправильно, чтобы она, невиновная, стала примером для остальных в вопросе соблюдения правил приличия.

– И где же здесь нарушение нарушение традиций, – наконец после долгого молчания спросил он,– она всего лишь шла за руку со своим, как она считала, будущим женихом.

– Окружающие не знают – жених он или нет, – ответил мулла, – они видят лишь то, что видят. –Она шла за руку не с отцом, не с братом и не с мужем. Если никто не осудит, значит так можно, а если сегодня можно так, то что можно будет завтра и послезавтра? Дети все видят и понимают, в кого они вырастут, если мы будем мягкосердечны?

– Ты не думаешь, что эти правила придумали те мужчины, которые неуверенны в себе и в своих женщинах, – спросил Ибрагим Александрович, – почему один пущенный слух должен восприниматься семьей как призыв совершить суд без всякого следствия? –Ведь вся проблема в том, что мужчины боятся насмешек и косых взглядов, и только ради того, чтобы этого избежать, совершают страшную вещь, убивают члена своей семьи, чью-то будущую жену и мать. Не о том, мне кажется, они думают, что этот шаг оздоровит национальную самобытность, а о том, что их самих оставят в покое. Более того, еще и посчитают героями, что вот они не побоялись пойти против закона страны, соблюдя закон чести.

– А даже если это и так, чем плохо? Один человек для народа ничто, но он может помочь ему сохраниться еще тысячу лет. Нужно смиренно принимать то, что посылается нам свыше.

– Смирение – не обязательно подчинение, смирение – это значит смотреть на всё с миром. И что, тысячу лет будут воспевать мужчин, убивших из-за боязни осуждения, из-за насмешки? Это гордость народа? Извини, но тут я не согласен. Гордость народа тот, кто отдает свою жизнь за других, а не наоборот.

– Это не важно, что думаем ты или я, будем мы даже жить или нет. Важно что останется после нас, важны традиции. Если для того чтобы традиции остались незыблемыми мне придется умереть, я готов хоть сейчас.

– Даже если эти традиции подпитаны несправедливостью? Если своими порядками мы будем шокировать людей, составляющих большинство в нашей многонациональной стране, то хорошо тоже не получится, в наши дела будут вмешиваться, и чем дальше, тем больше. Никто не мешал и не мешает нам хранить свои традиции, свой язык и жить своим укладом, но всему есть предел.