Читаем Не призывайте белых лебедей (СИ) онлайн бесплатно

========== Часть 1 ==========

Прага. Наши дни.

— На кого он похож?

Заговорив, Ник, конечно, и не подумал поднять голову. Так и сидел напротив, низко склонившись над скетчбуком, и с небрежной ленцой растирал пальцами краешек пастельного пятна. И, кажется, только его одного не бесила ошалевшая толпа туристов, что минуту назад ввалилась в МакДак и теперь верещала на разные голоса.

— Кто?

— Музей.

Тис знала ответ, но все же качнулась к окну да и зависла так, чуть склонив голову набок, будто марионетка на ослабевших нитях.

— На майского жука.

Ник беззвучно пошамкал губами, пухлыми как у девчонки, откинулся на спинку дивана, но не обернулся: мокрый после дождя Национальный музей, живописно расцвеченный золотом и зеленцой, возвышался аккурат за его плечом. Только светофоры горели красным.

Тис любила майских жуков. Их изумрудные спинки напоминали ей о лете в деревне, о запахе отсыревших спичечных коробков, о пышных шапках пионов и раскаленных от жары кирпичах, что были вкопаны в землю вокруг цветника, — если приподнять аккуратно палкой, дед не заметит, зато непременно найдешь парочку червяков или мокриц.

Ник предпочитал осень или раннюю весну. Пузатые чашки с кофе, о которые можно греть руки. Хлебные крошки, чтобы кормить голубей, — и плевать, если кормить их запрещено. А еще кожаные куртки и бабские шарфы из New Yorker, хотя мог бы позволить себе что покруче.

Тис зевнула, ткнулась подбородком в дорогой шейный платок — подарок Ника — и, включив на телефоне камеру, передвинулась ближе к проходу.

Клац, клац, клац. Ник и его скетчбуки на фоне музея и светофоров — одна и та же картина каждый второй четверг месяца. А еще переслащенный латте из McCafe и шоколадные профитроли, к которым, конечно, никто не притронется.

Скука смертная, но Тис любила их маленькую традицию. В числе прочих, тоже маленьких и уютных.

— Продолжай в том же духе, и твои подписчики нас поженят. — Ник подмигнул, громко хрустнул цветными пальцами и вновь вернулся к скетчбуку.

— Только потому, что я не выкладывала твоего лица.

С лицом у Ника все было в порядке, несмотря даже на вечные мешки под глазами и звездочки глиттера на щеках. Но тот, кто исправно совершал набеги на ее инстаграм, вряд ли признал бы соперника в шестнадцатилетнем мальчишке.

И никто бы не догадался, что этот мальчишка годится ей в отцы.

— Тебе нужен донор.

— Вот как… — Тис усмехнулась и перелистнула фотографии, выбирая лучшую.

Об «идеальных донорах» она знала лишь понаслышке — из рассказов Ника. Впрочем, как и все прочее, что знала теперь о новой жизни.

Ник дразнил ее, называл «девочкой в коме», но Тис слишком устала, чтобы углубляться и задавать вопросы, тем более — проверять на себе. А в «идеальных доноров» просто-напросто не верила, как и — теперь — в любовь.

— Я уже сто раз говорил, под лежачий камень вода не течет, — предсказуемо завел любимую пластинку Ник. Порой он напоминал ворчливого папашу, который мечтает поскорее сплавить непутевую дочь замуж. С одной лишь разницей: его дочурке пришлось бы пить кровь суженого в прямом смысле. — Можешь кукситься сколько угодно, но на заменителях долго не продержишься.

— И что ты предлагаешь? — Теперь настал черед Тис не поднимать голову. Палец же быстро щелкал по электронным сердечкам, окрашивая их в красный. — Объявление дать? Пост в инсту запилить? А может, надкусывать каждого, кто попадается на пути?

— Фу, блин… — Ника так передернуло, что кофейные чашки задрожали на пластиковых подносах. — Вот нахрена все опошлять? Никто не просил тебя «надкусывать». Я не надкусывал Барб!

Тис оставалось лишь закатить глаза: эту историю она давным-давно знала уже наизусть. Не то чтобы Нику нравилась роль вдовца, но он не упускал случая посокрушаться о свой потери. Вторая любимая пластинка.

— Думаешь, она и вправду тебя любила?

— Мы прожили вместе тридцать лет, — отрезал Ник. Скетчбук сердито зашуршал страницами и быстро исчез в недрах рюкзака, следом — коробка с пастелью.

— Половину из которых она скорее походила на твою мать, чем на жену.

— А на похоронах мне пришлось называться ее племянником, и что? Ты так и не догнала, Таисия, — Ник назвал ее полным именем, даже с той же интонацией, что прежде дед. Затем понизил голос и зашипел: — Мы не такие, как все. Ни к живым и ни к мертвым. Хочешь выжить — привыкай. А не нравится, можешь снова сигать с моста.

— Я не сигала с моста! — Тис ощерилась, подалась вперед, навалившись грудью на стол, но тут же потеряла весь боевой запал.

У Ника, быть может, и были ответы на все вопросы, но ей пришлось собирать память о последних минутах «до», будто мозаику.

Вот желтые шапки фонарей и убегающий в ночную даль трамвай. На площади неподалеку играет гармонь, и «Сказки Венского леса» льются по притихшим улочкам, переплетаются с нежным шепотом и растворяются над рекой. Вот теплые сильные руки сначала на талии и плечах, а после — на шее… И свет мостовых фонарей меркнет, меркнет, меркнет…

***

Очнулась Тис ранним серым утром. На вонючем топком берегу, засыпанном мусором так, что не видно земли. Вокруг гомонили птицы: жирные лебеди и страшные рыжие утки с красными глазами. Но громче всех орал здоровенный косматый бомж, такой грязный, что в нем с трудом можно было признать человека. Он стоял над Тис, распластанной на границы воды и суши, и тыкал палкой, точно в мертвую зверюшку. Но Тис не чувствовала боли, только усталость. Закрыть глаза, закрыть… исчезнуть…

— Уходи, уходи, уходи! — вопил бомж и воинственно топал ногами, размалывая в труху несчастную картонную коробку, на которой стоял.

Кровавые разводы густо покрывали губы и пальцы чудовища, белое платье Тис, ее тонкие изувеченные запястья — стоило испугаться, заверещать, попытаться сбежать, но страх, как и боль, отступили перед усталостью. Сил хватило только на то, чтобы чуть приподняться, вытащить из-под цепких голубиных лап разорванный подол платья и, наконец, ткнуться в колени лбом.

— Уходи!

— Ну и на хрена?.. — негромкий мальчишеский голос донесся издалека, но легко перекрыл вопли бомжа и гомон птиц.

— Мы что, нелюди, что ли? — отвечал другой, старческий и скрипучий. — Вот еще, грех на душу брать. Померла бы девчонка.

— Да лучше бы померла.

Голоса и шаги приближались. Тис не сразу сообразила, что говорили на чужом для нее языке, и все же понимала каждое слово.

— Только самоубийц мне и не хватало, — продолжал мальчишка. Он явно злился, но ступал легко, пружиня, будто кот. Тис не могла видеть, но чувствовала. И пахло от него вкусно: мылом, кофе и медовыми коржами. Совсем не так, как от его спутника. От того несло изношенным грязным телом, кислой капустой и перегаром. Даже от все еще вопящего громилы и то смердело поменьше.

— Заткнись, Ходор, — остановившись в шаге от Тис, велел мальчишка. И хотя приказ прозвучал не слишком-то сурово, бомж наконец заткнулся.

«Ух ты, бля! Да прямо «Игра престолов». — Тис подавилась противной вязкой слюной и вдруг залилась таким же противным смехом. (1) Тот забулькал в горле, ошпарил губы и, вырвавшись на волю, всполошил лебедей. Сильные крылья забили о воздух, бумажки и пакеты сорвались с земли и полетели прямёхонько в Тис, но та продолжала смеяться и на все ей было теперь плевать.

Но удивленный свист, придушенный на излете, заставил ее поднять-таки голову и открыть глаза.

— Ничего себе… Царевна-лебедь.

Мальчишка стоял напротив — смесь Томаса Сангстера и Дэйна ДеХаана: болезненно худой, лохматый и безвременный. Такой до самой старости будет выглядеть на шестнадцать, а мелкие морщины, если и испещрят лицо, останутся незамеченными. Маленькая собачка, которая всегда щенок.

Но смотрел он по-взрослому, тяжело и оценивающе. Наконец пожевал губами и вынес вердикт:

— Да, такую не грех пожалеть.

Пухлые губы смягчила улыбка, но лицо стало жестче, злее. И Тис убедилась, что мальчишка куда старше, чем могло показаться.

— Она знает, Ник! Она точно знает! — вдруг зачастил стариковский голос. Его обладатель стоял поодаль, жался к дереву и подходить не спешил. — Забери ее, ради бога. Просто забери!

— Так может не стоило ее трогать? — окрысился мальчишка. Бросил через плечо короткий взгляд и вновь уставился на Тис. Следил, чтоб не исчезла. Будто она могла убежать или хотя бы пошевелиться. Хотя бы испугаться… — Натворили дел, а теперь «забери».

— Это наш берег! Нам утопленники и копы здесь без надобности! — загромыхал было старик, но быстро сдулся и добавил уже вполголоса: — И так за каждого дохлого лебедя гоняют, а тут девчонка. Тем более такая… Невеста, что ли?

Хороша невеста. Вся в грязи и тине, вместо фаты окровавленные перья и щетинки древесной трухи — красота невиданная. Такую лебёдушку не каждая нечисть замуж возьмет — испугается.

Кажется, Тис пробурчала все это вслух: заломила к плечам вялые руки и закачалась тихонько из стороны в сторону. Ник фыркнул и негромко, с издевкой напел:

— «Не поддавайтесь соблазну, не призывайте белых лебедей». — Пел он паршиво. (2)

Затем присел перед Тис на корточки и решительно отодрал от ее щеки корку грязных свалявшихся волос. Тис не отшатнулась, напротив, невольно поддалась вперед: пальцы у Ника были теплыми, такими теплыми, что захотелось плакать…

— Ты откуда такая взялась, деточка?

Она не помнила. Ничего толком не помнила. Только дурацкое белое платье, что, мокрое и грязное, липло теперь к груди и ногам.

Тис сама ни за что бы такое не выбрала: слишком маркое, слишком откровенное. И этот дурацкий шлейф! Но все же надела и даже шпильки напялила: ноги помнили, как спотыкались на древней брусчатке и покатых ступеньках каменного моста.

— На Пршикопе она была, — подсказал старик. Кажется, он, зараза, умел читать мысли. Но видел то, что от Тис ускользало: — На вечеринке для толстосумов.

— Белая вечеринка, — растянулся в плотоядной улыбке Ник, и Тис наконец испугалась. — Вот оно что… Не лебедица — жертвенная овца.

Но улыбка тут же скукожилась, на лицо — жуткое безвременное лицо — легла белесая тень.

— Голодная? — спросил Ник резко, с нажимом. Тис покачала головой: хотелось одного — спать.

Ник насупился, взглянул на притихшего громилу и вновь пожевал губами. Дед делал так же: беззвучно шамкал и шамкал щербатым ртом, иногда причмокивал, чаще — сплевывал. И думал о чем-то далеком, и хмурил собравшийся гармошкой лоб.

«Забери меня домой, дед. Забери с вонючего этого берега, из города чужого, из тела непослушного… — забери».

— Призвали на свою голову… — прошелестел недовольно старик, отлепился наконец от дерева и широко, от души перекрестился.

Ник шикнул на него так громко, что птицы бросились врассыпную. Затем потребовал:

— Тащи!

Старик заворчал и бочком, по-прежнему прячась за изломанными ветками и редкой листвой, поплелся к громиле. Медленно, медленно, будто ноги едва держали. Громила же бестолково топтался на месте, пучил глаза и тоненько скулил на одной жалостливой ноте. Вот бы сорваться с места, подлететь, вцепиться в горло — заткнуть! Но вместо этого Тис пучила глаза и тоже скулила. А птицы возмущенно галдели в ответ.

— Отдай, Ходор, отдай, — уговаривал старик, похлопывая громилу по пузатым карманам грязной, засаленной куртки. Тот уворачивался, тряс головой и лепетал, будто ребенок: «Моё. Моё».

— Живо дай сюда! — гневный рык вспорол воздух. И тут же притихли все, даже птицы. Тис дышала тяжело, сверлила громилу взглядом, а рык все еще царапал горло, горчил на языке гарью и смолой.

— Что за хрень?.. Тебе тут вообще дохлой валяться полагается, — Ник явно опешил, поднялся на ноги, попятился в сторону. Тис не смотрела, но знала, в зеленых, с бурыми крапинками глазах заплескалась растерянность. И усталость. Такая же вселенская усталость, что давила к земле безвольное тело Тис.

— Зря мы ее… — кажется, дошло уже и до старика. Он наконец запустил руку в карман застывшего в испуге громилы и вытащил на свет помятую фляжку. Подходить к Нику не стал — швырнул фляжку и снова спрятался в тени. Тис и рассмотреть-то его толком не сумела: плесневелый гриб, да и только.

Ник фляжку поймал, с сомнением повертел и все же решился: свинтил крышку, в один шаг подошел к Тис, ткнул грязным горлышком ей в губы. Она только и успела заметить здоровенные жирные отпечатки на металлическом корпусе.

— Нет. — Мотнула башкой. К горлу подкатила рвота. Но Ник церемониться не стал: схватил Тис за волосы, рывком задрал ее голову и влил прямо в глотку что-то вязкое, соленое, с мерзким душком…

— Обратили, как же… Бракоделы хреновы, — долго стучало потом в висках голосом Ника, обреченным, усталым и лишь капельку — злым, пока Тис, скрючившись на берегу, рвала желчью, кровью и, кажется, собственными кишками. Ник сидел рядом, прямо на грязной земле, привалившись спиной к трухлявому дереву, и смолил одну за другой. И глупо было надеяться, что это странное утро всего лишь привиделось ей.

— Аппетит придет. Со временем, — говорил Ник позже, как-то неуверенно, будто для галочки. Тщательно выговаривая слова, задавал с десяток вопросов, но Тис не могла ответить ни на один из них. Имя свое помнила, деда, давно ушедшего, платье… — пожалуй, и все.

Ник терял терпение, чиркал колесом зажигалки, хмурился и снова спрашивал что-то.

— Шкура на стене висела… — ответила Тис невпопад на очередной вопрос.

— «U Medvidku», — донеслось из-за кустов. Тис к тому моменту забыла уже и про старика, и про громилу. А вот название отеля вспомнила. Вспомнила песочные стены, белый деревянный подоконник, на котором сидела однажды, почему-то по пояс голая, стеклянную лимонадницу на ресепшене…

Ник тут же сцапал за плечо (пальцы его казались теперь горячими, будто угли), рывком поставил на ноги.

— Ты ей хоть объясни, — вновь вмешался старик.

— Что я ей объясню? — сплюнул Ник и решительно потащил Тис вверх по пригорку, прочь от воды и залитого кровью берега. — Нечего там объяснять.

Как добрались до отеля, как в руках ее оказался деревянный бочонок-брелок, как поворачивала в замочной скважине ключ, Тис не помнила. А что было после, Нику не рассказывала…

***

— Оставь в покое волосы. Бесит. — Ник взглянул на часы, нахмурился и с недовольством застучал пальцами по столу. Но Тис легко догадалась, дело не в ее волосах (длинных, жестких, белых — поседели все до одного той злосчастной ночью, которую едва помнила). Но спорить не стала: распустила лохматую косу, которую долго и нудно плела, спрятала ладони в складках льняной юбки и, поймав губами трубочку, отпила давно остывший латте — лишь бы чем-то себя занять.

— Если не хочешь, чтобы он приходил, зачем зовешь?

— Это же Герман, — ответил Ник так, будто этого достаточно. Но все же добавил с неохотой: — Не позову — сам явится. И чего-нибудь отчебучит.

Германа, в отличие от Ника и Тис, обратил не бракодел, так что все с ним было как полагается: ненасытная жажда крови, острые клыки, страх перед солнечным светом. Тис считала таких, как он, ущербными, несмотря на их силу, скорость и способность к регенерации. Герман же считал ущербной Тис — «девочка с аллергией на смерть» — и все ждал, когда же она, вынужденная сидеть на заменителях, наконец загнется.