Читаем «Не отрекаюсь!» онлайн бесплатно

Росава бежала полем, глубоко увяза я босыми ногами в снегу. Бежала, надеясь уйти от погони, её злобные звуки неумолчно слышались за спиной. Уста девушки были изломаны в немом крике, а руки невольно вскинуты к небу. Словно она надеялась там, в небесах, найти свой последний оплот и прибежище. Колючий кустарник изодрал в клочья понёву[1], обледеневшие ветви секли и обжигали полуголое тело. Но боли она не чувствовала. Ужас, что её вот-вот настигнут, леденил душу.

Весь окоем клубился мглой, над головой угрюмо неслись чёрные облака, засевая землю снежными стрелами. Стылый ветер бросал их навстречу Росаве, они больно язвили лицо и сбивали дыхание. До опушки бора оставалось всего ничего, когда совсем рядом она услышала храп лошадей. Росава оглянулась: преследователи, яростно стегая увязающих по брюхо в снегу взмыленных коней, были уже совсем близко.

Татарин в длинном простёганном металлическими пластинками армяке и остроконечной шапке со свисающими волчьими хвостами сноровисто достал из колчана стрелу и натянул тетиву. Но, заслышав недовольный крик напарника, опустил лук.

Мелькнул аркан. Девица, крепко охваченная сыромятной верёвкой, забилась, будто зверёк в тенётах. Всадники, закричав от восторга, быстро спешились. Напарник, не давший своему сотоварищу стрелять, сорвал с девушки опояску и задрал разодранную понёву, с вожделением разглядывая упругие белые бёдра… Росава завыла, вкладывая в нечеловеческий вой всю свою безысходность.

Среди заснеженного бора по пустынной дороге медленно продвигалось печальное шествие. Два рослых угорских жеребца, впряженных гуськом и покрытых войлочными попонами, утомлённо шли иноходью, вяло реагируя на крики возницы. За его спиной на санях стояло два деревянных гроба, прикрытых белыми аксамитовыми[2]покрывалами. На покрывалах в бархатных с золотыми насечками ножнах лежали мечи. Рукоять и перекрестье одного украшали драгоценные каменья и золото, а другого были отделаны серебром.

Траурную процессию сопровождали всадники с копьями и мечами. За спиной каждого покоился лук, а к сёдлам были приторочены алые круглые щиты с шишаком посередине. Под овчинными кожухами размеренно, в такт поступи коней, глухо позванивали плоские кольца на кованых рубашках-кольчугах с длинными рукавами. Неглубокий вырез вокруг шеи прикрывала со спины металлическая сетка. Тускло поблёскивали в невзрачном дневном свете округлые кожаные шеломы, схожие с церковным куполом.

Землистые облака, цепляясь за самые верхушки сосен, сыпали мелким снегом. Деревья, завернутые в снежный саван, монотонно раскачивались под заунывные завывания ветра и глухо шумели, обсыпая невесёлый обоз снежной пылью. Белесая дымка от выдыхаемого на морозе воздуха висела над головами людей и животных, бороды и усы зрелых воинов покрыл иней.

— Скоро дом, а на душе хмуро, — Ходята зябко передёрнул плечами.

— Да, Чернигов уже недалече! А ты не трави душу, Ходята. Не с радостью домой возвращаемся. Тяжёл наш груз, и без твоих речей душу давит, — отозвался Светозар.

Печальная процессия приблизилась к опушке леса, с оснеженной высокой сосны поднялся ворон и, описав плавный круг, каркая, уселся на сани. Ходята резким движением поднял плеть. Ворон, взмахнув крыльями, проворно отпрыгнул и нахально посмотрел на всадника.

— Вот чёртова птица, совсем обнаглела, как татарин! Не к добру это! Сказывают, что души мёртвых, не преданных земле, летают неприкаянными и нападают на живых. А может это лешак — хочет нас запутать и погубить в этой глуши?

Ходята, перекрестившись, схватился за меч.

— Постой, — одёрнул его Светозар. — Ты слышал? Сдаётся, человек кричит!

Высокий сдавленный звук повторился и захлебнулся.

— Видно, беда случилась. Быстрее, может, успеем! — пришпорил коня Светозар.

Светозар и Ходята, отделившись от сотоварищей, стремглав вылетели на край леса и увидели, как два татарина измываются над лежащей на снегу девицей. Она же отчаянно сопротивлялась и кричала.

Налетевшие вихрем дружинники смяли насильников конями. Светозар, изловчившись, поддел копьём нечестивца, пытавшегося прикрыться девушкой, и откинул далеко в сторону. А Ходята пронзил мечом второго, едва успевшего схватиться за саблю. Татарин упал на колени, жеребец Ходяты, всхрапывая, пританцовывал, а Ходята в ярости всё продолжал рубить.

— Остынь, Ходята, он своё уже получил! Лучше пособи молодице, не ровён час, набежит татарва!

Ходята, соскочив с коня, выхватил из-за голенища нож и разрезал сыромятный ремень, крепко впившийся в тело девушки. Светозар, склонившись, подал Росаве руку и помог ей взобраться на жеребца. Прикрикнув, чтобы крепче держалась, он пришпорил коня и стремительно помчался к лесу.

А Ходята, наскоро присыпав убитых снегом, пустился следом, беспокойно оглядываясь на скаку в неясную даль, отблескивающую огненными сполохами. Осадив жеребца возле траурной процессии, Светозар бережно ссадил девушку и кратко рассказал о случившемся.

— Слёзы горю не помощь, — укоризненно покачал головой седоусый старший дружинник Андрей, пытаясь успокоить плачущую Росаву. — Наших вёдер для них не хватит. Вот, прикройся, — он снял с себя и накинул на плечи девушке овчинный кожух, потом протянул платок. — Утрись и расскажи, кто такая, почему за тобой гнались?

А Росава, кутаясь в кожух, обильно смочив слезами платок, всё причитала: «Уж не срежу я волосы с головы моей матушки и не вплету себе в косу!»[3]. И только успокоившись, глотая застрявший ком в горле, поведала, что недалеко отсюда на берегу реки стояла усадьба, где она счастливо проживала с родителями. Но налетели татары и стали угонять со двора скотину. Отец воспротивился, и тогда его затоптали конями. Мать, заголосив, кинулась к отцу, они же зло смеялись, а потом ударили её саблей. О себе лишь сказала, что спряталась в овине, но разбойники его подожгли. Выскочив в беспамятстве, полураздетая, она побежала задворками, но татары увидели и погнались за ней…

— А что сталось дальше, они ведают, — Росава взглянула на Светозара и Ходяту. — Лучше удавиться, чем ходить по белу свету с таким позором!

Выслушав горькую исповедь, Андрей тяжко вздохнул.

— Успокойся, девица, больше никто тебя не обидит. А поезжай-ка с нами в Чернигов, там тебя приветят. Без дела не останешься, забот теперь всем нам хватит. Обезлюдел наш град после «злой чести татарской».[4] Будешь при монастыре святой Параскевы-Пятницы, в монастырском уединении отойдёшь от своего горя. Жить-то ведь надо, нынче не ты одна такая горемычная на Руси.

Сжав рукоять меча, он негодующе обратился к дружине:

— Братья, вы слышали? Вот она — Русь растерзанная и поруганная! — Андрей взмахнул рукой в сторону Росавы. — Ныне беды адовы обрели нас! Уже сила татарская погнула силушку руськую. Уже в чистом поле полегли наши витязи славные, а лисицы их кости обгладывают. Уже пепел и смрад покрыли поля и дубравы, в градах и весях наших слышится стон и плач. Степные хищники безнаказанно рыщут по нашей земле, оскверняют наших юниц и жён! Некому за них заступиться. Дух боязни и печали поселился в сердцах русичей. По всей Руськой[5] земле бродят позор и горе!

Но не будем, братья, отчаиваться! Утвердим сердца наши крепостью и поострим ратным духом! Путь правды воссиял нынче на небесах! А указали нам его благоверный князь Михаил и его верный боярин Фёдор! — Андрей простёр руку в сторону саней, где стояло два гроба. — Не покорились они поганским обычаям хана Бату, а показали бессмертие христианской души! Они живот свой положили за честь нашу руськую и нам завещали её беречь! Так воспрянем, братья, духом! Сердце чистое князя смотрит на нас с горних пределов,[6] просит не дать в обиду лихоимцам поганым нашу отчину — Русь святую, православную! Так будем же достойны светлой памяти нашего князя Михаила и боярина Фёдора! С нами Бог!

Дружинники, грозно потрясая копьями, трижды прокричали в настороженную тишину леса:

— Будем достойны! С нами Бог!

Подросток лежал на охапке свежескошенной травы и, прищурившись от яркого солнца, напряжённо всматривался в чистое, без единого облачка, небо. Там, в высокой и знойной синеве, распластав крылья, парил сокол. Сердце мальчишки вздрагивало от нетерпения: когда же, наконец, шестокрылец[7] высмотрит свою жертву и начнёт преследование. И вот со стороны озера донёсся лебединый клёкот, юнец встрепенулся и с интересом стал наблюдать за происходящим.

Сокол нагнал лебедей и круто взмыл вверх, потом, сложив крылья, чёрной молнией метнулся в стаю. Строй белокрылых птиц резко сломался, с тревожными криками они ринулись в разные стороны. А хищник, подлетев под вожака, ударил его острым клювом под левое крыло. Обмякнув, вожак камнем скатился в траву, следом за своей жертвой спланировал сокол.

Мальчишка радостно подхватился и взволнованно закричал:

— Фёдор, узрел, как сокол избил лебедя?!

— Узрел, княжич, узрел, славная ныне вышла охота! Твой отец будет доволен, — ответил молодой пестун[8] княжича.

— Скажи, Фёдор, это правда, что вороны в грознике[9]не пьют воду? — обратился к нему княжич, завидев стаю воронов, с криками кружащуюся над местом, где упал лебедь.

— Крук — зловещая птица. Где кружит чёрная стая, там непременно беда. Слетаются они на мертвечину, а если каркает на избе — быть в доме покойнику. Хотя мудрости чёрному не занимать: умеет оживлять сваренные яйца при помощи известных ему целебных трав. Живёт он двести лет, а всё потому, что не жалует лишние хлопоты, любит поживиться за чужой счёт. Но хоть птица гораздая, а наказал её Бог за жадность. Вот и сидит крук с раскрытым клювом в сенокос у воды, мучается от жажды, а ослушаться Бога, испить водицы, боится.

Княжич недоверчиво прищурил глаза.

— Сдаётся мне, Фёдор, что это неправда. Господь любит всякую тварь. И ворона тоже.

Фёдор помог княжичу Михаилу взобраться на скакуна. Пришпорив коней, они поскакали к группе охотников, где, окружённый сокольничими, ловчими и псарями, находился отец княжича, черниговский князь Всеволод Чермный[10].

Подоспела макушка лета, сухие жаркие дни чередовались с ненастьем, когда седые, с просинью облака наперегонки неслись по низкому небосводу. Сталкиваясь, они гремели и расписывали небо слепящими огненными узорами, яростно стегали землю ливнями.

По утрам над сырой землёй курчавилась тёплая туманная дымка, буйно вздымая дикорастущие травы. Наступила благодатная пора сенокоса. Над лугом вольно ширилась песня. Обнажённые по пояс смерды и княжеские холопы[11] в такт раздольной мелодии дружно взмахивали косами, оставляя за собой волнистые ряды разнотравья. Изредка кто-то останавливался, утирал струящиеся по лицу липкие ручейки пота, потом отстёгивал висевшую на поясе деревянную бутыль с квасом и с наслаждением к ней прикладывался. А испив и обтерев рукой губы, удовлетворённо крякнув, споро включался в работу, догоняя своих товарищей.

Княжич направил своего жеребца мимо растянувшихся в неровный ряд косарей. Молодой жеребец, поравнявшись с косцами, вдруг заартачился, затоптался на месте. Княжич, натянув поводья, грубо ударил его кнутом. Заржав от боли, жеребец резко сорвался с места. Тревожно закричал Фёдор. Его крик услышал дюжий косарь и, увидев скачущую на него лошадь, успел схватить её за узду.

С побелевшим от испуга лицом княжич неподвижно застыл в седле, крепко вцепившись обеими руками в холку жеребца.

С криком: «Жив, слава Богу, жив!» — примчался Фёдор.

— Не ушибся, княжич? Не досмотрел, каюсь, ну да что теперь говорить, главное — не повредил себя!

Он помог питомцу слезть с жеребца. А косарь, поглаживая беспокойного скакуна по храпу, с укоризной ему выговаривал:

— Ишь, что вздумал, княжича нашего напугать!

Подскакал со свитой князь. Увидев, что с сыном ничего серьёзного не случилось и возле него суетится боярин Фёдор, обратился к стоящему рядом косцу:

— Как звать тебя, смерд?

Тот отпустил успокоившегося коня и низко, до земли, поклонился.

— Прозывают меня Молчаном. Бортник я, а сегодня по наказу тиуна[12] вышел на сенокос.

— Я твой должник, Молчан! Может, тебе что-нибудь надобно?

— Сделал я то, что должен был сделать любой на моём месте. А позволь, князь, высказать просьбу, — не растерялся бортник.

— Говори, чего же ты от меня хочешь?

— А прошу я, светлейший князь, чтобы ты пособил моему отроку Андрею, направил его в обучение ковалю. Очень уж любы ему щиты и мечи руськие, сам хочет ковать их.

— Оружейники нам нужны, потому просьба твоя похвальная. Быть по сему, привози сына в Чернигов! На моём дворе в Красном тереме отрока встретят и сведут в учение к лучшему черниговскому мастеру.

А благодарить меня не надо, — увидев, как низко кланяется и пытается что-то сказать смерд, остановил его князь, — свою преданность ты мне уже показал!

В загородных хоромах князя Всеволода пировали по случаю окончания удачной охоты. Всюду ярко горели свечи, тусклые блики причудливо колебались на иконах и оружии, развешанном по закопчённым дубовым стенам гридницы[13].

За дубовыми столами, за нарядными шёлками, на скамьях, застланных бархатной тканью, тесными рядами сидели дружинники князя и знатные гости — «нарочитые мужи». Взор присутствующих изумлялся обилию лакомых яств, которые разносили на золотых и серебряных подносах неустанно сновавшие между гостей чашники и чарочники. В серебряных чашах дымилась стерляжья уха, на огромных позолоченных блюдах аппетитно румянились жареными боками перепела, куропатки и утки, а из глубоких серебряных мисок призывно дразнили гостей огромные головы и хвосты разомлевших в густом холодце судаков, щук и сомов. Но украшением и гордостью княжеского стола являлись жареные лебеди. Присыпанные зеленью, они грациозно застыли на золотых подносах, притягивая жадные взгляды пирующих.

Двери княжеской медуши этим вечером стояли раскрытыми настежь. Гридни не успевали выносить из погреба охлаждённые на леднике красные и белые меды. Неутомимые чарочники разливали их в позолоченные рога и кубки всем жаждущим. А кто из гостей не желал замочить усы и бороды в медовом напитке, того потчевали варенухой — горячим пивом и мёдом, настоянном на пряных кореньях.

Князь Всеволод возвышался за столом в синей шелковой рубашке, вырез ворота у неё был обшит золотом и драгоценными камнями, золотой медальон — знак княжеского достоинства — покоился на груди. Рядом, в алом одеянии, сидел княжич Михаил, а возле него неотступно находился молодой боярин Фёдор. Знатность его рода и приближённость к княжеской семье подчёркивала золотая шейная гривна, схожая с медальоном князя.