Читаем Не измени себе онлайн бесплатно
ВАЛЕРИЙ БРУМЕЛЬ и АЛЕКСАНДР ЛАПШИН
НЕ ИЗМЕНИ СЕБЕ
Предлагаемое читателям произведение известного советского спортсмена, рекордсмена мира, чемпиона Олимпийских игр Валерия Брумеля и киносценариста Александра Лапшина построено на документальных фактах, материалом для него послужили две интересных судьбы - самого Валерия Брумеля и выдающегося советского хирурга Г. А. Илизарова.
БУСЛАЕВ
...Проваливаясь по колена в рыхлый снег, я бежал позади всех. Я загадал: если сейчас удастся хоть кого-то обогнать, у меня больше никогда не будет гастрита, не будет этой проклятой изжоги... Я выжал из себя все, что мог, но мощные литые спины товарищей продолжали маячить впереди.
Я тащил свое тело следом, ощущая, как вверх по пищеводу подымается тошнотворное жжение. После таких тренировок мне, шестнадцати с половиной лет парню, всегда давали двадцать.
Оставалось одно - терпеть. Только это. Терпеть, чтобы опять не есть щей с солониной. В десять лет (прошло лишь два с половиной года, как отменили карточки) я их хлестал, как голодный волчонок, опасаясь, что эту кислую похлебку у меня вот-вот отнимут (хотя отбирать никто не собирался). Все за столом распределялось соответственно возрасту и заслугам: на меня, на двух братьев и сестру, на мать, отца и бабушку. Мать работала копировщицей, в старых деньгах она получала 650 рублей. Отец служил горным инженером - 1800. Отдавая свою пенсию, полторы сотни добавляла бабушка. В новом измерении выходило 260 рублей на семь человек, четверо из которых были дармоеды. Позже, когда обо мне неожиданно написали в городской газете (я прыгнул выше всех 160 сантиметров), мать стала подкладывать мне лишний кусок мяса. Мясо я съедал втайне от отца и братьев. Быстро, жадно. Я и сейчас ем почти так же...
На девятом километре изжога отпустила. Оставалось пробежать еще четверть дистанции, затем, после десятиминутного перерыва, полтора часа заниматься со штангой, потом легкий получасовой баскетбол, а в заключение пробежки - десять раз по двести метров в полную силу. И так - почти каждый день.
Однажды тренер, маленький тучный Абесаломов, разбудил меня и сказал:
- Я не держу - уходи. Победит только тот, кто выдержит.
Десятиборье - самый "лошадиный" вид легкой атлетики. Именно им я и занимался у Абесаломова.
Все тренировки он тщательно продумывал. Занятия на стадионе, которые изнуряли однообразием обстановки, Абесаломов вдруг выносил на природу. На откосе песчаного карьера мы боролись друг с другом за тяжелый набивной мяч. По нескольку раз - кто быстрее? - лазили на верхушки тридцатиметровых деревьев. Разбившись по двое, подолгу играли в салочки. По полчаса, до судорог в кистях, висели на ветвях или, как первобытные люди, поднимали огромные голые валуны и кидались ими. Выдумки нашего тренера были неисчерпаемы.
И все же мне казалось, что в сравнении с остальными я работал ничтожно мало. Например, стокилограммовый и двухметровый Кузьменко - уже рекордсмен Европы - считал подобные тренировки разминкой. Когда я с затухающим сознанием кое-как доплетался до раздевалки, он лишь приступал к основным видам десятиборья. Другие тоже легко выдерживали нагрузку в два-три раза большую, чем я. У меня было одно оправдание: им по двадцать три, по двадцать восемь лет, мне - всего шестнадцать с половиной. Почти все они члены сборной СССР, половина - олимпийцы. Я - никто. Я полагал, что Абесаломов взял меня как подопытного кролика. Умрет или выживет? А если выживет - интересно, что из этого пацана получится?
Честолюбие... Я выжил только за счет его. Всякий раз, страдая от гастрита, по мере сил ковыляя за нашими асами, я слепо верил, что никто из них не годится мне и в подметки. Придет время, и я докажу это всем... всему миру... Докажу, потому что у меня нет иного выхода!
Я шел к этому издавна. В детстве меня много били. По голове, по лицу. Били - щуплого, длинноногого, прижатого к стенке. Били холуи. "Рябой" - он был старше всех года на три, - как правило, наблюдал за избиением со стороны...
Однажды он надо мной сжалился:
- Ладно! Пусть несет своей мамке.
Холуи с облегчением расступились, меня выпустили из круга. Я шатко поплелся прочь. Вслед мне Рябой сказал:
- В другой раз он для нас что хочешь сделает.
Я так устал, что не мог даже плакать. Метров через тридцать я сел на землю и, содрогаясь, стал отплевываться розовой жидкостью. Пошел снег, сквозь его редкую завесу маячили развалины моего небольшого разбомбленного городка. Заканчивался пятый послевоенный год.
Продолжая сидеть на земле, я с усилием разжал руку. На ладони лежали сероватые дрожжи, которые у меня хотели отнять. Я их украл для матери...
"Все, что ни случается, - все к лучшему". Я постоянно приучал себя именно к такому ощущению жизни. Позднее я прочел библию и узнал другое: "Все будет так, как оно должно быть". Я не согласился с этим и спустя несколько лет внес в изречение поправку: "Все будет так, как оно должно быть, - но строить свою жизнь все равно нужно так, как тебе хочется".
Однажды Воробей (от фамилии Воробьев) пригласил меня поужинать в ресторан. У Абесаломова я тренировался всего второй месяц и еще мало кого знал. Не потому, что был очень замкнут - просто ни на что другое, кроме работы, еды и мертвого сна, не оставалось сил. Воробей был уже членом сборной страны по пятиборью. Его приглашение оказалось для меня неожиданным.
- Приходи часиков в семь в "Асторию".
- Зачем?
- Первый спутник вокруг Земли запустили... Отметим!
Я сказал:
- В семь мне подходит. В девять я спать ложусь.
Воробей улыбнулся и посоветовал:
- Ты вообще потише бы. Абесаломов одного такого уже в больницу загнал.
- А ты?
- Я привычный. Потом - старше.
Ему было двадцать три года, он был легок в общении и широк по натуре. В ресторан он меня пригласил затем, чтобы малость подкормить. Впоследствии он делал это неоднократно, но всегда не в обиду мне, очень тактично. Всякий раз это выходило у него как бы случайно.
На многие годы мы остались с Воробьем друзьями, и я никогда не забывал его добра, которое он сделал для меня в этот нелегкий период.
Воробей получал от "Буревестника" стипендию. Меня оформил Абесаломов инструктором на жиркомбинат. На свою зарплату я не мог позволить себе купить даже носков. Все деньги уходили на питание, на подавление язвы желудка.
Из слабого я хотел стать сильным. И гораздо больше чем сытым. Посему никаких перспектив, кроме спорта, для меня не существовало уже с десяти лет.
Я много перепробовал: коньки, лыжи, баскетбол, гимнастика, стрельба, плавание... Ничто мена не устраивало, отовсюду я уходил разочарованным. Я жаждал мгновенного результата, Я не знал, что сила тела, как и сила духа, накапливается по крупицам, годами. Ежедневно я изо всей мочи раздувал перед зеркалом свою худую детскую грудь, напрягал в локтях падкообразные руки и не находил никаких изменений.
И вдруг на уроке физкультуры через веревочку прыгнул на 120 сантиметров. Совершенно неожиданно. Я, хилый пятиклассник, без труда преодолел высоту, которая была не под силу ребятам старше меня.
И все сразу определилось. Прыгун!..
Через год я взял 130 сантиметров. Еще через полгода - 150. В четырнадцать лет - 160 (лучший в городе результат среди школьников). В пятнадцать лет 175. В шестнадцать - 195. В шестнадцать с половиной - ровно два метра. Мастер спорта!
И все время работа. Возрастающая, целиком поглощающая меня.
После школы я поступил в Харьковский институт физкультуры. И, надо сказать, вовремя - годом раньше вышло постановление Совета Министров СССР "Об отмене платы за обучение в старших классах средних школ, в средних специальных и высших учебных заведениях". Для моей семьи это был не пустяк...
Явившись на первую тренировку в Харькове, я сразу понял, что здесь и погибну... Тусклый свет, ограниченное пространство зала и тренер-самоучка... Это гроб! Надо бежать...
Что я и сделал. Сел на другой день в поезд и прикатил во Львов к Абесаломову - тренеру со своей системой.
И попал. Абесаломов что-то приметил во мне и взял в свою группу. На жиркомбинат он меня оформил временно - до тех пор, пока из Харькова не пришлют мои документы. После этого я должен был стать студентом Львовского института физкультуры. Абесаломов заведовал там кафедрой легкой атлетики. Став студентом, я жил бы уже не с пьяной оравой жиркомбината, а в приличном общежитии. Кроме того, от общества "Буревестник" мне добавили бы 200 рублей. Подобная прибавка казалась мне очень внушительной. Однако документы мои не присылали, и я, экономя на еде, продолжал "зайцем" ездить в трамваях, ходить в стоптанных башмаках и в кургузом осеннем пальтишке...
В ресторане Воробей сидел с двумя девушками. Обеим было лет по девятнадцать. Меня ничуть не смутил их возраст - я знал, что выгляжу старше. Тяготило другое - под левой подмышкой я простыми нитками заштопал свитер, а на башмаках были разного цвета шнурки. Желая избавиться от скованности, я сразу повел себя развязно.
Блондинке, которую звали Рая, я сказал:
- А ты ничего.
Вторую, Галю, я откровенно оглядел с головы до ног и, ничего не сказав, восхищенно помотал головой. Девушки переглянулись и прыснули. Рая спросила:
- И всегда вы такой?
- Через раз, - спокойно ответил я.
Воробей, не ожидая от меня подобной прыти, оторвался от меню. Я сказал ему:
- Мне какой-нибудь бульон, мяса кусок и стакан кефира.
Он указал на девушек и заметил:
- А они, между прочим, вино пьют.
- Молодцы, - похвалил я. - Я не буду.
Девушки неожиданно поднялись и куда-то ушли.
Воробей предложил:
- Если хочешь, поухаживай за блондинкой.
Я вспомнил про комнату в общежитии на десять человек, про свое кургузое пальтишко, в котором придется гулять с ней по улицам, и сказал:
- Мне нравится другая.
- Нет, - помотал головой Воробей. - Самому нужна.
Подумав, я произнес:
- Не могу. Если женщина не по душе - не люблю.
- Ну, ну! - Воробей с интересом глянул на меня. - А у тебя хоть одна-то была?
- Конечно!
Из ресторана я сбежал. На другой день объяснил Воробью, что почувствовал себя неважно.
После полугода занятий у Абесаломова на мое имя пришло письмо: меня приглашали на зимнее первенство страны. Я показал письмо тренеру, спросил:
- Почему именно меня?
- Не знаю, - он пожал плечами. - Видят в тебе, наверное, перспективу.
В словах Абесаломова я уловил легкую досаду.
- Поедешь?
- Вообще-то неохота, - соврал я. - Может, ради потехи?
Тренер исподлобья вгляделся в меня.
- Ладно. Ты себя немного загонял. Дней пять отдохнешь, кстати.
Зимнее первенство СССР по легкой атлетике происходило в Москве. В столице я еще не был. Сойдя с поезда, я вышел на привокзальную площадь и, ощутив особый ритм и размах города, сразу же захотел здесь жить...
Соревноваться мне предстояло с двукратным чемпионом Советского Союза Габидзе и рекордсменом Европы Картановым. Несмотря на свое непомерное честолюбие, я иногда был способен рассуждать и разумно. На этих состязаниях я ни на что не надеялся. "Рано. Еще слишком рано". Но внутри все равно что-то томило, не давало покоя...
Легкоатлетический манеж был огромным, гулким. Шумная публика, радиоголоса судей-информаторов, именитый состав участников, их эффектные спортивные костюмы - все это меня поначалу придавило. На таких представительных состязаниях я еще ни разу не выступал.
Первый, знакомый по тайным помыслам, но теперь вдруг реальный зуд вожделения победы я почувствовал в день отборочных соревнований. Наблюдая за своими соперниками, я сделал неожиданное открытие - никто из них, оказывается, не был как следует подготовлен. Все они выглядели какими-то сонными, вялыми, словно неделю не ели. Даже Картанов и Габидзе с трудом взяли 180 сантиметров. Во мне все так и подпрыгнуло: "Выдохлись!"
Я знал, что до этого они провели серию трудных поединков за рубежом.
"Обыграть! - тотчас приказал я себе. - Здесь! В Москве! Немедленно!"
Мне тогда и в голову не приходило, что усталость, несобранность соперников - одна видимость. Только позже я понял: выверяя разбег и прощупывая грунт, они одновременно сохраняли силы, да попутно сбивали с толку таких наглецов, как я.
Контрольный норматив Картанов и Габидзе преодолели, казалось, на пределе своих возможностей - с третьей попытки.
Я, мобилизуя всю волю, старался брать высоты с первого раза. Однако Картанов и Габидзе ни разу не поглядели в мою сторону.
"Притворяются, - подумал я. - Играют!"
После контрольных испытаний, уже под душем, я неожиданно ощутил страшную усталость. "Кстати, отдохнешь", - с усмешкой вспомнил я напутствие Абесаломова.
Всю ночь я не мог заснуть и на соревнования явился с тяжелой головой.
Переодевшись, я вслед за остальными вышел в манеж размяться. Преодолевая тяжесть в теле, пробежал трусцой около километра. Застоявшаяся кровь затолкалась, стало чуть легче. И вдруг усталость моя испарилась, краем уха я услышал:
- Поглядите на эту восходящую звезду! Она наверняка готовится вас приделать.
Слова эти были обращены к Картанову и Габидзе. Оба наконец взглянули на меня. Но как? С усмешкой, мимолетно, точно на букашку.
Я заставил себя не злиться, сел на скамейку и попытался рассуждать спокойно: "Пять с половиной лет огромной работы. Вагон силы... А на имена мне плевать! Не на того напали!"
Я поднялся, надел на разогретое тело шерстяной тренировочный костюм (единственную ценную вещь в моем гардеробе) и стал независимо прохаживаться.
Физически я действительно был сильнее своих соперников. Я являлся, пожалуй, первым прыгуном, который не боялся заниматься штангой. Более того, степень своей подготовленности я определял не по высоте планки, а по килограммам. В шестнадцать с половиной лет я приседал и поднимался с весом в 140 килограммов, а от груди выталкивал 110. Это было немало. Среди моих коллег господствовало иное мнение: штанга для прыгуна - вред. Она отяжеляет, закрепощает мышцы, в то время как прыгун должен быть легким и взрывным, точно кузнечик. Я с этим не соглашался. На практике я постоянно ощущал, что к легкости приходишь только через тяжесть. Я никогда не считал себя человеком большого ума, но у меня всегда хватало хитрости и той степени ограниченности, чтобы больше всего верить самому себе и в себя.
Начались состязания.
Мой первый тренер был специалистом по метанию молота и в технике прыжка разбирался приблизительно. Как и все, он обучал меня стопорящему толчку. Кто его придумал - неизвестно. По слухам, некий Липуцкий защитил по этой методике диссертацию. Суть методики заключалась в следующем: на последнем шаге разбега, перед отталкиванием, нужно было далеко вперед выставлять ногу и, как бы останавливая свое движение, переводить тело (за счет стопора) вверх. То есть, чем лучше застопоришься, тем выше прыгнешь! Позже я узнал, что все надо делать наоборот: за два шага до отталкивания удерживать плечи не сзади, а впереди. Открылись мне и такие существенные детали, как натяжение маховой ноги в момент перехода на толчковую ступню, что разбегаться надо не на носках, а на всей подошве, чтобы все время ощущать грунт.
