Читаем Натиск онлайн бесплатно

Едкий дым вгрызается в лёгкие человека без тени. Ступни окрасились в чёрный от смеси пепла и крови, они изранены осколками и обломками того что было здесь до него. А боль уже стала чем-то обыденным, он привык к ней, и она же заставляет его продолжать существовать. Он ещё чувствует её – значит ещё жив, а если жив то надо идти вперёд.

Только вот куда?

Вопросы отвечающие сами на себя. Где-то догорает последний столб местного магазинчика в который они ходили с отцом в детстве, он не знает что это то место, но знает что это оно. Оно ведь было там, верно?

Мысли путаются, свиваются в клубок и расходятся по швам.

Вдалеке послышался звук. Справа, слева? Они тоже все вместе, в едином порыве какофонии гибели. Но это уже неважно. Тяжёлый металлический звук – это неважно, затем треск дерева, тоже неважен. Тут все неважно. Тут все уже утеряло всякий свой смысл. И эта часовня. Большой колокол пробил остатки церкви Древо-девы.

Когда по всему городу вспыхнул пожар, который конечно-же сжигает и дерево, кто-то взмолил её о помощи. А что богиня? Богиня принимает всех и все без остатка. И огонь она также приняла в себя. Он молился ей в всполохах и треске и пел жертвенные гимны переблесками. Она мать, и как любая мать она отдала всю себя ему. И им.

Безымянный не был дураком, но и не был гением, он был просто ещё одним парнем мирно живущим тут, и так наивно мечтающим о большем.

Он сидел на перилах моста проходящего над городским каналом, и рыбачил чтобы отвлечься. С самого утра всё пошло не так как хотелось, а так как было часто, и в какой-то мере даже – честно. Хотя в последнее время чаще обычного. К каждой годовщине смерти отца мама выходила из себя, не могла себя контролировать. Слезы и крики, удары и мольбы. Она винила его, он винил себя.

А рыбалка отвлекала от этих мыслей.

Вдалеке, за массивами насланных друг на друга жилых домов, был небольшой рынок, и каждый раз как ветер созывал с него звуки парень пытался уловить окончания слов, обрывки фраз и хоть маленькую частичку жизни других. Конечно всегда безуспешно, но это лучше того что было у него в голове.

Река замедлилась и помутнела. Отблески синего неба и желтого солнца провалились в радужный омут. Сначала немного, а потом… появилось странное тёмное пятнышко у берега похоже просто на грязь или помои. Но оно росло, росло медленно, но росло. Опоясало торчащий рогоз, пролегло под кувшинкой, потом, захватило и опадающую к глади иву.

Становилось жарко. Солнце стало ближе и грело всё сильней. В глазах защипало и стало пахнуть… яйцами? Тухлятина за секунды заполнила всё пространство.

А после…

После была паника. Вся грусть спала с него в тот же момент как он увидел огенный столб в центре города. Он, дети, пара знакомых стариков и пара взрослых смотрят в даль. Слышат крик с рынка. Сейчас он разбирает все слова в точности, но сейчас это слова не жизни, а то что следует после нее.

В суматохе кто-то роняет его в реку. Звуки сквозь толщину воды слышатся теперь куда приятней. Он слышит их как всегда слышал. Где-то вдалеке, обрывисто и не трогая его. А солнце играет по поверхности отражаясь на него радужным узором. Приятно и тепло. Как когда-то. Он не сможет принять то что ждал этого момента. Он не ухватился за ветку дерева, а мог. Он не всплывал, а мог. Он лишь помогал моменту, открывал рот и выпускал оставшийся воздух.

Жарко. Всё горит. Горит внутри. Горит снаружи.

И сейчас его тело напоминает про неудачу, про его принятое поражение. Кожа на ребрах – порванная рубашка. Правая рука – ниточки сухожилий с остатками мяса. Левой повезло больше – волдыри сочащиеся гноем, кровью и лимфой. И лицо… Заплывший, запекшийся глаз. Разорванный, раздробенный нос. А спина… Спину в двух словах не опишет и гробовщик. Он не должен жить. ЭТО жить не может.

Но живёт.

И медленно передвигая ногами, туго мысля и падая на каждом втором, в удачных случаях – на третьем, оно движется.

Огромный черный круг, это все что сталось от центра города. Тут был главный рынок, тут якшались торговцы и ремесленники. Тут было три кабака, в одном их которых он с друзьями воровал пиво. Двери в подвал легко открывались, надо было только поднять замок вместе с засовом. Простой трюк обогатил их незабываемыми приключениями.

Они старались собираться раз в неделю ходить на небольшое озерцо в полудне ходьбы от границ города. Каждый приносил с собой что-то. Ганц – гитару, Инер – еду, а парень – выпивку. Трое разжигали костёр, напивались и проводили ночь за долгими разговорами обо всём. Это был стандарт которого они старались придерживаться, ну и конечно всегда что-то да шло не по плану.

– …плану… – говорит он то ли вслух, то ли про себя. Хотя слова больше не имеют смысла. Остается только боль.

И воспоминания.

Приключения они не искали, но они их находили. То стражник будет гнаться полпути, то цепные псы трактирщика, то просто кто-то да что-то да забудет и надо по тихому возвращаться домой, не разбудив родителей взять нужное, важное, а после вернутся пройдя все тот-же путь и удваивая шансы на еще одно приключение.

Важное. Когда-то что-то было важным.

Так было и в последний раз. Тогда он ещё не знал что этот – последний. Ганц забыл вяленую рыбку. Глупость да, но Инер уж больно хотел ее. Говорил мол лучшая закуска к пиву это солененькая рыбка, а если украденная так вообще отпад.Они пытались уговорить его что вот уже поздно нас найдут и им всем влетит.

Больше не влетит.

И вот они уже пролезают сквозь дырку в заборе пастбища. Самый лёгкий и самый верный способ выбраться незамеченным. Ну так было положено думать.

Почему они так думали?

Однако поле всё так-же кому-то принадлежит и этим кем-то был старик Жак. Мерзкий, старый хрыч, вечно бубнящий себе под нос одну и ту же песню.

Какую?

Парням было плевать на это, они пытались увидеть его до того как он увидит их, а там пусть хоть молебным хором распевает гимн Анимона.

Старый, глупый, бежавший солдат.

Было темно и поле освещала лишь луна. С неё всё и пошло наперекосяк. Первым пустили Ганца, а он романтик до глубины души, и как каждый чёртов бард и поэт влюблён в луну. И именно сейчас он решил взглянуть на ту что никогда не будет его. Она то его да не будет, а вот старик Жак в которого они врезались и попадали как домино станет полностью их на ближайший час. Час бега от звонкого хлыста. Жак был не глупый и простая тактика «резделись и беги» была для него детским лепетом. Они не знали его владения как он. И раз за разом он гнал то одного то другого от края до края. Спотыкаясь они слышали свист хлыста над головой.

Хруст. Череп Жака распался под ногой как солома. В его глазницах был слышен – его голос. “Беги сопляк, беги!” Тоже «беги» как тогда.

– Я не могу. – Тихие слова хрипом разрывали его грудь. Кровь вновь полилась из запекшихся ран ноги заполняя чашечку черепа.

Он слышит их голоса. Они взывают к нему. К своей усталости, и к своему спокойствию забвения.

А чем дальше – тем больше трупов, и тем больше голосов. Видимо они пытались спастись из… того чем бы оно не было. Огонь пожрал всех не жалея – чем дальше тем больше более чёрных костей.

Рассудок парня ещё пару часов держался на отметке – “полу-мертвый”, теперь же это просто “живое мясо” гонимое инстинктами.

Да, инстинкты сильны, но так ли они сильны когда само тело отказывается жить? В нём нет больше сил чисто физических. Нет энергии что поднимет ногу, нет энергии что поможет рукой ухватиться за уступ, и даже заканчивается на то чтобы просто дышать. – Хватит идти, – говорит мягкий голос Ганца из прошлого, – отдохни.

Парень спиной сползает по каменному столбу оставляя на нем большие части своего тела и смотрит вдаль. Как по трафарету или циркулем нарисованный круг солнца садиться за горизонт, как оно играет на вечереющее чистом и безоблачном небе играет красными и фиолетовыми красками. Как птицы что недавно держались поодаль от города возвращаются в надежде и вере в доброту прикармливающих их горожан. Как где-то вдалеке рыщут гончие. Гончие тех кто осмелился вернуться сюда и поискать выживших.

Он их не видит. Глаза заплыли мутью. Он их не слышит. Уши заложило спёкшийся кровью.

Страх смерти что двигал им – отступил.Ушел так далеко что кажется его и небыло вовсе. Тишина заполняет его разум, пустота – его сердце.

Солнце. Солнце так прекрасно в своём величии. Оно разгоняет тьму ночи, оно дарит жизнь по утру. Всем тем кто попадет под его взор оно дает надежду. Но сейчас оно катит на убыль.

Тишина не говорит – она заставляет тебя говорить, ты не падаешь в пустоту – она принимает тебя.

Разум всегда просыпался раньше тела и парню было сложно было думать о высоких вещах, важнее сейчас, вот в данный момент – открыть глаза и не ослепнуть.

Он лежал на двух подушках в слегка приподнятом положении и чувствовал что спина у него ноет от долгого отдыха. Да и вообще все мышцы в теле тяжело поддавались даже мысли о контроле. Обе руки было слабо перебинтованы и возникло такое ощущение что они были чем-то пропитаны, потому-что запах стоял невыносимый.

Слава богам что окошко было открыто и полуденный свет игрался со всем что попадалось ему на пути. Жаккардовая штора виляла взад-вперёд переливая тени на своих узорах, слабый ветер пытался вырвать какую-то бумажку из-под пустого стакана на подоконнике, а с улицы слышался ребячьи голоса. Однако его внимание в этом буйстве обыденности привлекла столь же обыкновенная пыль. Она танцевала и каждая горела отдельной звездой. Поднимаясь и опускаясь в лучах она постепенно полностью завладела им.

Он был занят своими делами, а девушка в противоположном углу занималась своими. Её звали Лидия и с парочкой своих друзей они всю неделю донимали одного “ворчащего, старого, вонючего деда”. Причиной стало то что тот вечно за ними “подглядывал”. И ладно бы он смотрел за всеми детьми в деревне, так нет же именно она удостоилась его внимания. И вот прошлой ночью их взаимная вражда перетекла в нечто большее. А именно – двадцать пять пар разбитых куриных яиц перетекли в наказание в виде присмотра за тяжело больным бродягой.

Стежок, ещё стежок и вот пришло время подняться и взять новый клубок нитей.

Их взгляды встретились и Лидия застыла в оцепенении. Она не раз заглядывала ему в глаза чтобы проверить чувствительность зрачка, однако сейчас его глаза были широко раскрыты сами и в них виделся он. Настоящий он. Тот кто месяцы подряд лежал в одной позе и пил из рук, тот кого уже нарекли мёртвым и отправляли сюда негодных – смотрел на неё.

Бабуля Баа, местная знахарка наотрез отказывалась умертвить его, и в напутствии Лидии утверждала что тот однажды проснется. Вспомнив что при таком лучше и бежать к ней она смогла выйти из ступора. Но не бежать. Медленно она стала откладывать шарф любимому на столик. Она понимала что боиться этого парня.. Из-за чего, это уже другой вопрос. Ей казалось если моргнуть произойдет что-то страшное.

Она же показалась ему милой, бледное лицо и угольные волосы, та серость платья игралась с пылью. Она была картиной и он смотрел на нее именно так. Он не видел её страха, сейчас он наслаждался красотой момента, её красотой. Он не думал ни о чём плохом, ему было сложно думать.

Просто пыль, просто девушка, просто хлопок закрывающейся двери, и снова – виток пыли в лучах солнца.

Человечество научилось бороться с природой ещё задолго до того как это понятие возникло. Со временем появлялось все больше способов улучшить свою жизнь. И природа не была против. “Берите ветви мои в хладный час, а плоды мои в гладный” – изречение Древо-девы в трактатах прошлого и поговорка в нынешних. Её почитали в древние времена и почитают сейчас. Большие храмы и монументальные изваяния считались кощунством. Та что даёт и никогда не берёт – не требует. Ей делались маленькие статуэтки преимуществом из глины или дерева, ставились в уголок комнат и тихо почитались. И чем проще был дизайн фигурки тем ценнее она считалась. Ну, не уходя в крайности конечно.

Люди строили дома, люди обустраивали деревни и люди возводили города; убивая всё вокруг себя. И может быть вера была пуста в своём смысле, но она позволяла не корить себя за те злодеяния которые они совершали. Люди в этом мире стали первыми кто смог себе подчинить, без сопротивления, природу. Но их сила была равноценна их вине.

Что-то половица уже иструхла – надо заменить, сын родился у соседей – надо подарочек сделать, тесновато жить – новый дом построим, пристройку, сарай.

И вот так шаг за шагом в шелесте листьев на ветру селилась их вина. Немного, самые капли собирались в хор. Тихий шепот собственных терзаний сводил древних с ума. Гончая убежала в лес? Её туда позвали. Дети пропали? Их лес забрал. Лес горит? И нам туда.

Случайности приводили к катастрофе и так повторялось раз за разом, пока кто-то не стал поклоняться ей. Богиня слушающая, но не слышащая – это то что нужно было. Простое правило которое как говориться в легендах обозначил ребёнок – не бери больше чем тебе нужно.

Легенды старые и от глупых людей, а вот умные времени сего уходят мыслями в то что тогда произошла психическая катастрофа, что во время формирования магии как таковой, дикая, выходила страданиями и зовом. Но так как со скрытыми эмоциями невозможно бороться древние люди создали религию. И так, или иначе, заложили основные законы пользования магией и сумели спастись от себя.

Бабушка, слегка сгорбленная в спине, подошла к углу комнаты где лежал Безымянный и встала напротив. Немного посмотрев сверху вниз, она потянула руку и взяла с угловой полки ту самую статуэтку Древо-девы.

– А ты знаешь что именно она тебе помогла сейчас.

– Я… – хрипло начал парень, – …не понимаю, где я.

Многозначительное “Хм” послышалось у старухи в голосе.

– Присяду. Не против? – Ногой она отдернула табурет от окна. – Ну, малой, говори, раз можешь. Быстро ты речь восстановил.

– Кто вы? Где я? – Медленно, стараясь не запинаться на кашель проговорил он шепотом.

– Ну как сказать. – Баа провела пальцами по глазам статуэтки. – Ты у меня дома. Я местная важная. Лечили тебя тут.

Он не знал что ответить или что спросить и тишина повисла в воздухе. Вместе с Баа пришли ещё два её сына. Но они молча стояли в уголку переминаясь с ноги на ногу.

Два брата, Кау и Тау нашли его на руинах А’Элина. Кау был лучником, а Тау плотником. Но в тот день они решили пойти вместе на охоту. Тот день был самым обычным из всех их обычных дней.