Читаем Наследница Ильи Муромца онлайн бесплатно

Утром в Москве обычно тепло. Если дело происходит в мае. А это был как раз май, и Полина пожалела, что оделась не по погоде. Черная джинсовая куртка с каждым шагом становилась всё тяжелее — её хотелось бросить в урну и забыть.

— Давай, понесу, — молодой парень с зубочисткой в углу рта, похожий на бандита из 90-х, протянул руку к куртке. Черноволосый, черноглазый, в зеленовато-серой кепке и бежевом пиджаке, он шёл какой-то вихляющейся походкой, будто сошёл с экрана, на котором показывали фильм про сороковые годы. Больше всего шокировали его брюки: фиолетовые, собранные на резинку у щиколотки, они мешками наползали на грязные тапки. Подозрительный парень.

— Вот уж нет! — отдёрнула руку Полина. — Сама донесу!

— Да тебе же тяжело, цыпа, — парень не отставал. Он нервно гонял зубочистку из угла в угол губ, и явно торопился. — Давай сюда, дура! И сумку гони!

Полина сначала окаменела, а потом со всей силы кинула куртку в лицо парню, и драпанула по Охотному ряду, отчаянно шлёпая туфельками по асфальту. Она забыла, как дышать, и летела на одном вдохе, а потом, прислонившись к мраморным колоннам библиотеки, старалась разодрать слипшиеся лёгкие.

— Полиночка, что случилось? — библиотекарша тётя Катя, уже пожилая женщина сорока пяти лет, морщила лоб и норовила погладить по плечу. Тревожилась.

— Ах-а… ття Кття…ррргх, — попыталась прокашляться Полина.

— Не торопись, отдышись, — тётя Катя протянула Полине бутылку с водой, которую явно взяла для себя. В другое время Поля и не подумала бы брать воду — тётя Катя экономила каждый рубль, и сама подклеивала себе сапоги. В столовой бедняге оставляли несъеденные порции, и она уносила их к себе домой. Жила тётя Катя в квартире на Ордынке. Когда-то все шесть комнат были её, а теперь осталась только одна.

— Так что случилось? — не отставала библиотекарша.

«Вот настырная!» — подумала Полина, и соврала.

— Да мне показалось, что собака бежит сзади. Она бежит — и я побежала…

— Вот ты пуганая ворона-то, — рассердилась тётя Катя и забрала бутылочку с водой. — Я думала, напал кто!

На той стороне улицы маячил парень с зубочисткой во рту. Он шлялся туда и сюда, нагло помахивая чёрной джинсовой курткой.

— Смотри, прямо как твоя! — опять влезла тётя Катя. — Сходи, спроси, может — твоя. Ты потеряла, что ль?

— Не моя, тётя Катя, — огрызнулась Поля. — Сегодня жарко, я без куртки.

Тётя Катя окончательно обиделась и ушла в библиотеку. Парень послал ей вслед издевательский воздушный поцелуй. А потом постелил полинину курточку на асфальт, тщательно вытер о неё ноги и медленно ушёл, насвистывая какой-то липкий мотив. Полина смотрела-смотрела на курточку, и вдруг разрыдалась. Её дочке подарил папа, прежде чем уйти в загранплаванье и не вернуться. Последняя-распоследняя вещь, купленная на вырост. И вот, смотрите! Какой-то гад смеет вытирать о неё свои ласты! Полина подхватилась, перебежала дорогу и подняла куртку. И тут же была схвачена за руку.

— Ты посмотри, какая жадная цыпа, — сказал всё тот же парень. Только глаза его смотрели уже не насмешливо — они горели странным красным огнём. — Цыпа-цыпа-курочка, маленькая дурочка! Вот ты и попалась!

Полина от неожиданности заорала, вырвала куртку из рук парня, и метнулась обратно, к спасительной тени чёрных библиотечных колонн. У тяжёлой дубовой двери уже маячил охранник Вася, готовый то ли засвистеть, то ли бежать на выручку. Подробнее Полина разглядеть не успела: обернувшись, она увидела, как синей громадой на неё надвигается электробус.

— А! — только и успела крикнуть она, как электробус со всей силы своей многотонной туши ударил её в плечо, потом — в бедро и грудь, поволок вперёд и вниз. А там уже в страшной близости от лица бешено крутились чёрные, обсыпанные пылью и воняющие резиной колёса. Над головой вертелись ржавые железки, похожие на лошадиные суставы, сыпалась грязь. Последнее, что услышала Поля, были слова, произнесённые всё тем же ехидным, злым голосом парня с зубочисткой:

— А как пройти в библиотеку имени Ленина?!

Гудки сирен полицейской и скорой девушка уже не услышала.

— Кома, — коротко кинул врач тёте Кате, которая кусала руки у каталки с телом Полины. — Несите.

Двое санитаров подхватили каталку, сложили её ножик — как кузнечик складывает лапки, и вдвинули каталку в пузо «скорой».

— Родным сообщите, — сказал врач. — Везём в шестую, а там уж пусть сами разбираются. Моя фамилия Ерофеев.

Тётя Катя молча кивала головой, кусала руки и слёзы лились у неё из глаз:

— Как же так? — повторяла она. — Как же так?

Она знала полинину маму, и очень боялась говорить, что дочка попала в больницу: бедная женщина и так с трудом передвигалась по квартире, а на улицу выезжала только на каталке. И тётя Катя решила соврать.

— Вера Семёновна, — позвонила она маме Поли, — вы не волнуйтесь. У нас очень важный документ пропал, так Полина пару дней со всем отделом допоздна работать будет. А потом у меня переночует. Ордынка-то близко, а до вас ей ехать часа два.

— Неудобно как-то, — сказала Вера Семёновна.

— Нормально, — ответила тётя Катя, молясь, чтобы Вера Семёновна не догадалась о её вранье, — мне не тяжело.

— А я как раз собиралась в санаторий на пару недель съездить. Полине не знала, как сказать: она-то со мной поехать не сможет…

— Вот всё и устроилось, — тётя Катя уже едва стояла на ногах. Она просто не умела врать.

— Спасибо вам, Катерина Дмитриевна. Полечке привет передавайте, а то я дозвониться не могу, сигнала нет.

— Она в хранилище, самый последний этаж. Очень глубоко, метров двадцать в землю, так что там никакой связи. Но вы не волнуйтесь, всё хорошо, я передам.

— Спасибо вам, Катерина Дмитриевна, — мама Поли повесила трубку, а тётя Катя начала вспоминать: в какую больницу повезли девушку? В седьмую, что ли? Или восьмую? А врач кто, Евстигнеев?

Она схватилась за голову: мало того, что сумка с документами Полины осталась лежать на асфальте, так ещё и неизвестно, где её искать! Но тётя Катя была женщиной опытной, пусть и забывчивой. Раньше она служила в театре гардеробщицей и, бывало, помнила все роли наизусть. Подсказывала актёрам из-за занавески. А потом — в милиции, помощником дознавателя. Подсказывала следователям факты.

— Найду сама! — решительно тряхнула она седой головой, поправила пёструю кофточку с бантом на груди и решительно зашагала по направлению уехавшей «скорой».

— Екатерина Васильна, вы куда? — заместитель директора библиотеки шла её наперерез.

— В больницу!

— А, ну если в больницу — идите. То-то я вижу, вы плохо выглядите…

— Нормально я выгляжу! — тётя Катя сняла с ног туфли: у одной отломался каблук, пока она бежала, и идти в них было нельзя. Сняла — и сунула в мусорку. И так и пошла, босиком.

— Ой, — сказала замдиректора библиотеки. — Понятно, какая больница.

И пошла выписывать отпуск на тётю Катю задним числом, чтобы не обвинили, что в библиотеке работают психические, нервно неуравновешенные люди. Пусть это и не библиотека имени Ленина, но тоже солидное учреждение. Для нормальных.

Я проснулась от дикой боли в голове. Подняла было руку, чтобы потрогать лоб — вдруг температура? — и не смогла. Рука была привязана к кровати, как и вторая, и обе ноги. Я открыла рот, чтобы заорать, но голоса не было — горло пересохло.

— Пить… — проскрипела я как несмазанная дверь.

— А нельзя, милая моя, — ответил чужой голос, который принадлежал бабке лет ста, не меньше. Если я скрипела как дверь, то она — как ворота. И тут же я её увидела: вполне приличная женщина, только очень старая. В белом халате, белой шапочке… Врач, значит. И тут я мигнула раз-два, и врач пропала: передо мной стояла самая настоящая карга: нос крючком, подбородок тоже крючком — только навстречу носу. Как вешалка в школьной спортивной раздевалке. Одета, правда, в белое. Штук двадцать разной степени дырявости белых платьев, надетых друг поверх друга так, чтобы дырки не совпадали — вот её наряд. На голове что-то вроде вафельного полотенца, поеденного молью. И бусы, бусы, бусы! Шнурочки, пёрышки, тряпочки и даже птичьи косточки. Вся она была увешана какой-то сетью из мусора, если бывает чистый мусор. Издалека это напоминало гигантский ловец снов, который сумасшедшая бабка нацепила на себя.

Старуха подошла ко мне с мокрой тряпкой в руке — хорошо, чистой! — и выжала воду в мой пересохший рот. Жалкие несколько капель.

— Пить нельзя, а так — можно.

Я ловила эти капли и понимала, что попала в лапы маньячки, или мне снится сон. Но во сне не болят ноги, будто их переехал трамвай, не болит голова, не саднит в боку, и один глаз всё-таки видит так же, как и второй. И тут я вспомнила!

— Я попала под электробус? Меня сбили на дороге?

— Избили, избили! Исколошматили, да и бросили! — радостно подхватила бабка. — Знать, память возвращается, сердешная! Пока говоришь плохо, слова неправильно выговариваешь, да это с непривычки. Вот, погляди, как тебя родной папанька-то отделал!

Она сняла со стены здоровенное металлическое блюдо, видно, что тяжёлое — сама чуть не упала с трёхногой табуретки. Подышала на металл, пошептала, достала баночку с чем-то, что напоминало сверхфильтрованное масло «Слобода», капнула пару капель, растёрла подолом одного из платьев — от чего до нисколько не запачкалось — и наклонила надо мной. Металл стал каким-то образом гладким и блестящим, будто зеркало. А из его глубины смотрела на меня страшная образина:

— глаз один не видит, потому что зарос бурым волдырём;

— второй — подбит, и синяк такой синий, что даже чёрный;

— нос сломан;

— передний зуб выбит;

— ухо, кажется, сломано тоже, а на правой щеке — глубокий порез, шестнадцать стежков!

И в целом то, что ниже — укутанное белыми тряпками чучело, всё в кровавых пятнах.

— Мумия возвращается, — прошептала я.

— Не, не возвращается, — бабка убрала блюдо. — Мумию Илья Муромец покрошил в капусту зимнюю, там пока соберётся в катакомбах своих, тыща лет пройдёт. Илья-то простодырый, а Попович-то придумал: разложили мумию ту по коробушкам, да по разным государствам с гонцами-т и послали. Те пока доберутся, а на месте пока разберутся, да выкинут, да потом это всё вместе склеится… Не беспокойся, в общем, мумия теперь как детская игра в бабки — да только без свинчатки: косточки есть — бить нечем!

И бабка расхохоталась страшно, скрипуче. Я когда была в летнем лагере, слышала такие крики — это орала сова, которая была люто возмущена, что дети распугали всех мышей в округе. Потом она украла местного спаниеля Лаврентия, но не сожрала, а подружилась с ним. Он ей котлеты из столовой таскал. Так, стоп! Какая сова? Какой Лаврентий? Мне страшная клюшка несёт бред про мумию в коробочке, а я тут детство вспомнила?

— Отпустите меня немедленно! — закричала я, дёргаясь изо всех сил.

— Спокойно, девочка. Тебе двигаться нельзя, — бабка начала перечислять, одновременно обмахивая меня пучком тлеющей травы, вонявшей невыносимо. — Пять рёбер сломано, да голова пробита в двух местах, рубленых ран шесть, да колотая глубокая. Вывих запястья, перелом лодыжки, колено правое перебито в костяное крошево…

— Так это что же? Я ходить не смогу?! — я чуть сознание не потеряла.

— Почему? — искренне удивилась бабка. — Раны не то, чтобы пустяковые, серьёзные, врать не стану, но так, чтобы смертельные или там калечные — нет.

— В смысле? Да на мне живого места не осталось! Нос, вон, сломан. Ухо тоже, всё лицо в шрамах! И вы говорите, что меня родной отец так избил?! Чепуха какая-то. Глупость. Я попала под электробус, и мне всё это снится… И к тому же: я папочку родимого с рождения не видела. С чего ему меня избивать?

— Не избивать, а убивать. И не просто так: ты сама его на смертный бой вызвала. А что с рождения не видел, так то правда: он тебя и в бою не признал. Думал, парень какой молодой вызвался, безмозглый. А как порубил он тебя знатно, да сердце проткнул — уверился, что ты мертва, да ушёл.

— Сердце?! — взвыла я.

— Ну, — хмыкнула бабка, на этот раз растирая что-то в чашке из серого камня. Тёрла-тёрла, да в чашку поплёвывала. Оттуда нёсся ядрёный дух горчицы. Надеюсь, это она не соус к мясу готовит…

— Так как же я жива-то до сих пор? — ядовито спросила я.

— А потому что ты — богатырша. А у богатырей-то сердце не слева, не справа, а посредине, да чуть пониже, чем у прочих людей. Защищает его толстая грудинная кость, — бабка больно ткнула меня в грудь согнутым корявым пальцем. — А Муромец-то не знал, что ты его дочь, вот и всадил меч под левую грудь, а сердца-то там и нету…

— А если б знал? Пощадил бы?

— С чего? У него сыновей да дочерей по свету — сотня без малого. А кто супротив отца пойдёт родного, тому и смерть. Разрубил бы наискось.

— Отец года, — расстроилась я. Только обрела папочку, и выяснилось, что он — эталонный гад. Осталось понять, почему бабка уверена, что я поднимусь на ноги и буду бегать как прежде… Стоп, это что, я начала верить этим россказням? Ну да, кажется, начала.

— Бабуля, а почему я останусь здоровой?

— Так ты ж богатырша. Промеж других людей отличаешься не только ростом и весом, но и жить будешь до ста двадцати лет, и копьё тебя не возьмёт, и булава, и меч. Разве что голову отрубить. Ништо, поправисси!

— А привязали тогда зачем? Отвяжи, бабуля, а? — хитро попросила я.

— Щас. Тебя отвяжи, так ты на сломанной ноге уковыляешь батю искать, чтобы жизнь ему укоротить. И снова тут же окажешься. Так что я лучше тебя тут луны два подержу, пока ты в ум не войдёшь.

— А ты-то сама кто? Родственница моя? Или, может, меня лекарствами перекололи?

— Не знаю я, кто там тебя куда колол, а что на ежа ты упала — это верно. Только кожаная юбка и спасла. Лекарств никаких тебе не давала, потому что сам богатырь поправиться должен, и помощь ему — только вода разве, живая да мёртвая…

На окошко взгромоздился большущий чёрный ворон, у которого на шее висели два пузырька. На одном был изображён повесившийся червяк, на другом — волк, выкусывающий блох. Очень жизненно, и сразу понятно.

— Червяк — это, значит, мёртвая вода, а волк — живая? — спросила я бабку.

— Какой червяк?

Я ткнула пальцев в ворона.

— Ишь, ты и Карела моего видишь! Видать, от матери передалось умение магическое. Не зря Илья её бросил, ведьмой была твоя мать настоящей. Вот и испугался богатырь, что она его заколдует, приворожит. И сбежал. А только ошибаешься ты: живая вода — где изображён дракон Недогрыз, который грызёт корни древа жизни. Живая вода — противоядие от него. А где волк — так то не волк, а Пухоплюй, который намертво скован волшебной цепью из шума кошачьих шагов, женской бороды, корней гор, медвежьих нервов, рыбьего дыхания и птичьей слюны. «Намертво» — вот главное слово. Потому и вода — мёртвая.

— Пухоплюй? Недогрыз? — мне стало так смешно, что я даже похихикала, отчего все рёбра у меня заходили ходуном и стало невыносимо больно.

— Точно. Так тебя водицей побрызгать живой?