Читаем Наследник престола онлайн бесплатно

ВЯЧЕСЛАВ ГОЛЯШЕВИЧ

ИЛИ

УСТЮЖЕНСКИЙ ПРИЮТ

РОМАН

ВЯЧЕСЛАВ ГОЛЯШЕВИЧ известен читателям, как автор захватывающих авантюрных романов. Газетчики, написавшие о нём массу статей, окрестили его «РУССКИМ ДЮМА». («Сов. Россия» от 30.12.91 г.). Даже КНИГА РЕКОРДОВ ГИННЕССА, издаваемая в Англии, признала В. ГОЛЯШЕВИЧА самым продуктивным автором и занесла его в ряды рекордсменов ГИННЕССА (сертификат ГИННЕССА от 30.04.91 г.) О нём пишут, о нем снимают фильмы, а мы предлагаем вам прочесть увлекательный авантюрный роман о судьбе ребёнка, брошенного родной матерью в помойку. От смерти младенца спасают чужие люди. С раннего детства, скитаясь по приютам, испытав на своей шкуре жестокость спецприёмников и колоний, он становится матёрым и хитрым боссом преступного клана…

БОРИС ГУЛЯЕВ

Литературный критик

Полная или частичная перепечатка

произведения без ведома автора является

нарушением закона об авторском праве.

КНИГА ПЕРВАЯ

ВЕЛИКАЯ ГРЕШНИЦА

ГЛАВА 1

1969 год.

Морозная зимняя ночь. Снег мелко искрился от света фонарей. Улицы были пустынны. Провинциальный городок спал. А она, совсем ещё юная, с красивым, чуть бледным лицом, одетая в меховую дублёнку и в норковую шапку, сдвинутую на самые брови, неторопливо шла, прижимая к груди новорождённое дитя, тёпло укутанное в ватное одеяльце. Женщина долго бродила по улицам, и одному Богу было известно, что творится в её голове. То, что она задумала, переходило все пределы человеческой жестокости. Иногда всё же на глазах выступали слёзы, но она не позволяла материнским чувствам взять над собой верх, рукавом смахивала слезу и крепилась, как крепится беззубый зверь, обречённый в схватке на поражение.

После длительных колебаний жестокость окончательно возобладала, и слёзы уже не туманили взгляд, и ей сейчас не приходилось сдерживать свои материнские чувства - она сумела подавить их. И казалось, не молодая женщина неторопливо идет по ночной улице, а дикое животное в облике человека, глаза которого полны ненависти и злобы.

Увидев темный переулок, она свернула туда. Затем шла закоулками, меж домов и сараев. « Здесь, где-то здесь должна быть». Вот она заметила между сугробами снега приземистый деревянный каркас. Быстро подошла, откинула крышку. Положила дитя на край деревянного настила помойной ямы, дрожащими руками развернула одеяльце, распеленала ребёнка. Малыш заплакал – крепкий мороз обжигал его молочное тельце. Скомкав в руках угол пелёнки, женщина заткнула ею кричащий рот ребёнка. Малыш замолк. Задыхался, сопел носом. Мать пальцами зажала нос малыша, пытаясь задушить. Но пальцы её невольно раздвинулись, жалость к ребёнку пробудилась вновь, и она уже не могла совладать с чувствами, прижала его к себе. Коснувшись лицом тела сына, она брезгливо отняла его. «Нет-нет! Не могу!». Совершено голый ребёнок, замерзая от холода, стал беспомощно дёргать ножками. Женщина держала дитя на вытянутых руках, не решаясь ослабить пальцы и выпустить его… Она видела замёрзшие объедки, картофельные очистки, битое стекло, диски консервных банок, блестящие в темноте ямы острыми краями отогнутых крышек. Видела, вдыхала зловонный запах и не думала уже ни о чём, просто держала малыша бессознательно. Опомнившись, бросила сына в открытую яму… Тихий, глухой стон ребёнка немного отрезвил её, казалось, материнские чувства пересилили исступление разума. Она склонилась над ямой, ухватила малыша за руку, приподняла, желая вынуть его, но, увидев бездыханно откинутую назад головку и глубокий кровавый шрам на щеке малыша, разрезанной острым краем банки, вскрикнула и отступила, выпустив руку ребёнка. В страхе попятилась назад. Наткнулась спиной на какой-то столб, стоящий поблизости. Удар снова привёл её в себя, она с воем бросилась к помойке. Неожиданно остановилась, ясно вспомнив окровавленную щеку, безжизненно откинутую голову сына, двинулась прочь… Сначала шла быстрым не уверенным шагом, словно пьяная, потом бежала, не разбирая дороги, вязла в снегу, спотыкалась, падала, вставала, дрожащими руками подхватывая слетавшую с головы шапку, - бежала от себя, от жуткого преступления своего, бежала в неизвестность.

ГЛАВА 2

Этой ночью деду Фёдору не спалось - мучила бессонница. Сидя в кухне, он покуривал трубку, набитую махоркой, вспоминал былые годы, когда работал конюхом на совхозной конюшне и рано поутру выгонял табун на пастбище, молодцевато восседая на жеребце и задорно гикая, подгоняя лошадей, радовался восходящему солнцу и приятной, захватывающей на полном скаку силе ветра, ударяющей в его молодое лицо.

В кухне было жарко; хорошо протопленная с вечера печь приятно грела спину; из приоткрытой форточки струился морозный воздух, рассеивая клубы махорчатого дыма. Разлившееся тепло вдоль спины показалось чрезмерным, старик привстал, отодвинул табурет от печи. В соседней комнате спала старуха, его супруга Ксения, с которой прожил он сорок лет. Ксения среди ночи часто громко и тяжело храпела. Дед Федор просыпался, злился, уходил на кухню и курил, просиживая так до самого утра. Будить жену не решался.

Неожиданно старик услышал за окном голоса. Показалось, что это был то ли плач, то ли крик молодой женщины. «Кто в такую пору шляется по дворам?». Дед подошел к окну. На дворе было светло от снега; хорошо виднелся сарай, поленницы дров и помойка. Людей нет. «Почудилось, наверное». Старик вздохнул, отошел от окна, но тревога осталась. «Не почудилось! Ведь слышал голос, хорошо слышал!». Натянув на ноги валенки, надев полушубок, шапку, старик вышел на улицу. Холодом обдало голую грудь, и он, жутко вздрогнув, застегнул ворот полушубка.

Во дворе было тихо, лишь глухо треснул сук дерева, схваченный морозом. Бледно светила луна, звезды сияли необыкновенно ярко, а небо казалось таинственным, черным, как великолепная необъятная шаль.

Старик обошел вокруг сарайки. Ни души. «Почудилось». И он пошел по расчищенным мосткам к дому. Проходя мимо помойки, заметил, что крышка откинута. «Опять соседка оставила открытой, снегу нанесет». Он склонился над крышкой, хотел было закрыть ее. Вдруг в темноте ямы он увидел белеющий предмет, и предмет, казалось ему, шевелился. «Кошка что ли бездомная?». Склонился ниже, стараясь рассмотреть. «Ба! Да это же ребенок!». Дед, вытащил его, дрожащими руками расстегнул полушубок и прижал ребенка к телу, с головой укутав воротом. Придя домой, положил ребенка на кровать. Осторожно вытащил изо рта малыша кляп, осмотрел изувеченную правую щеку. Старик был потрясен. «Изверги! Изуверы! Настоящие изуверы!» - кричал он. Услышав крики, старуха проснулась; испуганная поднялась с кровати и, охая от боли в пояснице, вошла в комнату старика.

Что случилось, Федор? Живот что ль прихватило?

Сгорбившись, старик возле кровати вытирал полотенцем окровавленную щеку младенца.

Какой к черту живот! Посмотри, Ксения, дите весь в крови. Неси скорее вату и йод.

Увидев лицо ребенка в крови, старуха вовсе перепугалась, стала судорожно рыться в аптечке. Нашла два бинта, бутылочку с йодом, принесла старику. Встав рядом, начала тихо шептать молитву, прося всевышнего помочь младенцу.

- Не стони ты! – ворчал Федор, - кроме нас ему никто не поможет. Подержи ему лучше головку, я вытру кровь.

Господи помилуй! Где же ты нашел его?

И снова бабка шептала молитву, незаметно шевеля губами, жалостно глядя на маленькое тело.

В помойке лежал, голый весь, словно собака дохлая!

В помойке?! Да как же он там оказался?

Мало что ли извергов на свете? Бросил его кто-то. Задушить хотели, тряпку забили в рот, чтоб задохся.

Да как же так, - ужаснулась старуха, - да разве можно так с дитем-то?!

Молодежь нынче распустилась! Ишь что творят, зверства какие. Иные бабы стали хуже сук! Сношаются по углам, а потом детей разбрасывают, стервы.

Разве баба бросила?

Не мужик же! Чай, баба рожает. Видно по мальцу, из роддома недавно. Видать только-только родила.

Ксения склонилась над ребенком, осматривая.

Живой хоть?

Живой! Кажись, дышит.

И не плачет вовсе. Боже ты мой, какая негодница бросила кровинушку!

Старик грудным теплом подул на руки малыша.

Замерз он, пальчики, вишь, синие. Может, водкой растереть?

Теплой водицы надо. Отойди, Федор, дай-ка мне, не мужиково это дело. Принеси водки, да воду приготовь теплую. В тазу. Да поторопись!

Старик навел в тазике теплой воды, принес большое махровое полотенце, чистую простыню, чтобы завернуть ребенка, и вдруг услышал младенческий плач. Сначала – тихое сопение, как будто немощное, потом – громче, громче… Радостное волнение охватило старика. «Что, ожил, кутенок?! Ори, малый, ори!». Он улыбнулся, нагнулся к малышу, стал ласково гладить его тело, согревая и как бы пробуждая дитя к новой жизни.

Погоди, не мешай, Федор! Дай разотру его хорошенько.

Он не задохнется запахом водки? – беспокоился дед.

Не задохнется.

Бабка завернула ребенка в простыню, принесла в кухню к печке, где на табуретке стоял тазик с теплой водой. От печки еще шел добрый жар.

Печка живо из тебя всю хворь вытянет. Русская печка самолучшая целительница.

Помыв младенцу голову и смыв кровь с лица, она со страхом увидела, что рана на щеке глубокая, тянущаяся от подбородка к виску, словно рубленая.

Глянь Федор, как его покалечили. И как таких людей земля носит!

Старик еще раз осмотрел рану, покачал головой:

Судить таких надо! Расстреливать! Может, «скорую» вызвать?

Как ее вызвать? Телефона нет во всем доме.

Постелив на кровати чистую простыню, Федор позвал жену, чтобы несла ребенка. Ксения принесла его, завернутого в махровое полотенце; насухо вытерла тело, положила, обвязала, хорошо запеленала. Затем завернула малыша в байковое одеяло и села рядом. Малыш только было успокоился, вопрошающе смотрел на морщинистое лицо старухи, но вскоре его глаза стали дремотно закрываться, и он вдруг снова заплакал, широко раскрыв рот.

Есть, поди, хочет! Как же это я?! – опомнилась Ксения. – Федор, молочка бы ему.

Она взяла ребенка на руки и стала качать, успокаивать, но малыш не унимался – плакал, начинал захлебываться слюной и кашлять.

Вскипятив в кружке молоко, и немного охладив, дед перелил его в бутылку, натянул на горлышко соску и принес Ксении. Старуха поднесла соску к губам малыша. Ребенок, ухватив ее, стал жадно сосать, тяжело и часто дыша носом. Вскоре он расслабил губы и, зевнув, вяло повернул голову на бок. Глаза блаженно закрылись, и он, ровно и тихо посапывая, заснул на руках старой женщины.

Дед Федор довольный, пробормотал:

Успокоился.

Уснул. Отнесу его к себе на кровать.

Федор вспомнил, что старуха хотела утром печь пироги.

Ксения, у тебя тесто на печи, поплывет скоро, не зевай. Когда встанешь стряпать?

Что ты беспокоишься? Полежу часок – другой и встану. Еще четырех нет. Придет Павел с женой, угостим пирогами, поспею ко времени.

Старик вздохнул, сказал с сожалением:

У Пашки у нашего детей нет. Не народила ему Светка. А им обоим считай уж по сорок лет. Сладят ли еще?

Светлана моложе Павла будет. Ну что же тут поделаешь, коли Бог не дал.

Нам старикам, негоже без внуков, - дед Федор понуро опустил голову.

ГЛАВА 3

Утром в кухне крепко пахло душистыми пирогами. Старуха застелила стол скатертью, разложила на блюде порезанную, густо дымящуюся ковригу. Старик принес горячий самовар, установил на середине стола и помог Ксении достать из печи последние противни с пирогами.

Пришли Павел и Светлана. Поздоровавшись, дед попросил говорить потише и не шуметь

Ну, отец, - улыбнулся Павел, - пироги готовы?

Готовы-готовы, снимайте пальто, проходите в кухню. Только не шумите.

А что такое, папа? – удивилась Светлана Андреевна,- белокурая красивая женщина с веселыми голубыми глазами, всегда называвшая свекра папой.

Погодь немного, узнаешь, - хмуро сказал Федор. - Садитесь за стол.

Светлана, любившая всякие тайны, первой прошла в кухню, оставив наедине мужа и свекра.

Вы на машине приехали? – спросил Федор.

Да, машина во дворе. Через часик нужно выйти погреть мотор, морозно сегодня.

Светлана Андреевна уже пробовала пироги, делая изумленное лицо, театрально закатывая глаза и охая от удовольствия.

Чудесные капустники! Попробуй Паша. Не пирожки, а объеденье.

Сейчас, только руки сполосну.

И Павел Федорович отошел к рукомойнику. Светлана с удовольствием съела еще кусочек пирога и вдруг, как бы опомнившись, спросила:

А где мама? У соседки?

В комнате она, сейчас придет.

Папа, ты о чем собирался сказать?

Светлана Андреевна неожиданно замолчала, услышав из соседней комнаты детский плач. Откинув рукой русые волосы, опустившиеся на лоб, удивленно взглянула на деда..

Что это, папа?

Ксения возится там с ребенком.

С каким ребенком?

Приперло ночью старуху, родила, - с грубой иронией ответил старик.

Ну что за шутки, папа!

И Светлана прошла в комнату бабки Ксении.

Помыв руки, к деду вышел Павел Федорович, с интересом посмотрел на комнату, откуда все яснее раздавался плач ребенка.

Квартирантку с ребенком пустили?

Куда мы ее пустим? – усмехнулся дед. – У нас всего-то две комнаты.

Павел испытующе разглядывал отцовское лицо.

Если не квартирантка, чей же ребенок?

Говорю, старуха ночью принесла, - снова съязвил старик.

Брось шутить, отец!

Полные губы Павла Федоровича расплылись в широкой улыбке, серые глаза задорно блестели.

Что, девка там, какая?

Тебе бы только о девках думать! – и дед Федор покачал головой. – Баба своя под боком, а ты о девках. Говорю, старуха там с ребенком.

Из комнаты послышался удивленный голос Светланы Андреевны. Она вышла в кухню с ребенком на руках, бережно его прижимая. Ксения с волнением следила за руками Светланы, боясь, что она нечаянно, чего доброго, уронит малыша. Светлана совершенно не умела нянчить детей.

Смотри, Паша, кто тут у нас! – сказала Светлана, показывая ребенка. – А царапина на щеке до свадьбы заживет. Правда, карапуз!

Увидев дитя, Павел Федорович выпрямился. Он был высок и широк в плечах. Недоуменно посмотрел на деда, затем на Ксению.

Чей же малыш?

Дед Федор устало опустился на табурет.

Ксения, - сказал он, - неси бутылку! Давай сначала выпьем по стаканчику водки. Вот выпью и расскажу все. Без водки не могу.

Ксения ушла в другую комнату. Светлана Андреевна присела рядом с дедом, прижимая к себе ребенка. Малыш доверчиво смотрел широко открытыми блестящими глазами, изредка поводя ими по сторонам.

Вошла Ксения, поставила на стол поллитровку, присела. Дед открыл бутылку, разлил водку по стопкам.