Читаем Наследие (СИ) онлайн бесплатно

Казалось, что стены моего просторного кабинета сжимались в судорожном вздохе каждый раз, когда за окном раздавался гул грома, на секунду прерывающий настойчивую барабанную дробь дождя об окна комнаты, которую я безмятежно мерил длинными шагами, двигаясь по часовой стрелке из угла в угол под скрип старого соснового паркета, прикрытого не менее древним персидским ковром, который приглушал мою тяжёлую поступь.

Именно за его причудливые восточные узоры и зацепилось моё внимание. Подарен он был моим хорошим знакомым, которых у меня, к сожалению, было не так-то и много. Он был рядовым военным корреспондентом, одним из тех, чьё имя не было известно при жизни и чьи работы не были признаны, хотя он вполне заслуживал и того и другого.

Хотя бы посмертно.

Но мне и это не грозило.

Скорее всего, в толстой книге истории между датами моего рождения и смерти останется лишь маленькое тире, такое же, как и после большинства тщеславных отпрысков рода людского.

- Разыгралась непогода. - позволил себе заметить старый дворецкий, незаметно подкравшийся сзади.

Я лишь молча кивнул, не оборачиваясь к слуге, уставившись в окно, за которым всё ещё стояла плотная пелена дождя.

- Так крыша долго не выдержит. - вновь обратился ко мне Уолтер.

Сделав усилие над собой, и всё-таки обернувшись к пожилому джентльмену, я измерил его испытывающим взглядом. Он мне категорически не нравился этот древний осколок всех тех времён, которые лично мне помнить совершенно не хотелось. Но исключительно из вежливости и правил этикета, которым я всегда безукоризненно следовал, иногда ценой неимоверных усилий, этого не показывал.

- Боюсь, сэр, - невозмутимо продолжил дворецкий. - Что вашу спальню вновь подтопило.

Ну, это и так было ясно как Божий день.

Мои личные апартаменты, которые почему-то располагались в самой старой - северной башне этого проклятого дома, были просто обречены на потоп. Древняя черепица, служившая жалкой защитой от всех прихотей погоды, давным-давно потрескалась и местами провалилась, обнажив старый песчаник, на булыжниках которого ещё можно было кое-где различить печати, датированные XVIII веком. Не мудрено, что мою спальню заливал шторм, пришедший со стороны моря так же внезапно, как ливень обрушивается на Шотландские поля в летнюю пору.

И что я только забыл в этих Богом покинутых местах?

Не в моих правилах было богохульствовать, но, на мой взгляд, это был весьма подходящий случай выругаться.

Хотя бы про себя.

- Я проведу ночь здесь.

Бессонница, мучившая меня уже не первую ночь, и так бы не дала покоя моему уставшему мозгу, а принимая во внимание сложившиеся обстоятельства, я счёл благословлением возможность не покидать свой тёплый и уютный кабинет до самого утра.

- Изволите кофе, сер? - учтиво поинтересовался Уолтер.

Получив в ответ моё молчаливое согласие, слуга исчез так же тихо и незаметно, как и появился, прикрыв за собой дверь.

Электричества в кабинете не было с тех самых пор, как немцы разбомбили трансформатор в соседнем посёлке, так что пришлось зажечь ещё одну свечу, поставив её на стол возле кипы документов, с которыми мне предстояло провести романтическую ночь. Теперь я уже проклинал и этот дом, и своих родственников, и предков до десятого колена, и этого хладнокровного дворецкого, и свою дрянную работу, и в целом жизнь.

Какого чёрта я здесь забыл?

Этот вопрос больно пульсировал в моих висках уже не первый день с той злосчастной минуты, как я переступил порог родового поместья. Меньше всего на свете мне хотелось застрять в этом жалком здании, которое и домом-то было трудно назвать, с тремя людьми, которых я едва ли знал, посреди бушующего шторма на краю Шотландии, возле самого Северного моря, взявшись за роботу доктора в этой никчёмной деревеньке, жители которой, казалось, застряли где-то между XVIII и XIX веком.

Ещё раз бросив взгляд на свою незаконченную диссертацию, я совершенно потерял всякое желание браться за перо и продолжать её писать. Подойдя к одному из стенных шкафов, которые прямо-таки ломились от тяжести книг, многие из которых были в несколько раз старше меня, а отдельные экземпляры хранились за герметичным стеклом, защищённые от неумолимого времени, я долго перебирал пальцами кожаные переплёты, выбирая литературу, которая бы подошла к моему нынешнему духовному состоянию. Мой выбор пал на записки одного довольно известного австрийского профессора, посетившего в своё время укромные уголки Тибета и Непала, собирая древние оккультные знания.

Книги, пожалуй, остались моей последней страстью и отрадой на этой бренной земле, которую мне всё настойчивее хотелось покинуть как можно скорее. Любое печатное или же рукописное издание, попадавшее в мои руки, прочитывалось мной в кратчайшие сроки, настолько я был одержим поглощением информации, анализом её и правильным использованием.

Но при этом не мог с уверенностью утверждать, что знаю всё обо всём. Наверняка, я даже не мог сказать, что знаю хотя бы понемногу обо всём. Скорее всего, мне открылась лишь малая часть познанного человечеством. Хотя это никогда меня не останавливало. Меня подстёгивала сама мысль о том, что я могу узнать ещё больше. В свои тридцать с лишним лет, мне уже удалось занять видное положение в медицине, заслужив уважение коллег по работе, но, в то же время, стал предметом зависти и ненависти со стороны оных, что было немудрено при моём баснословном везении и таланте, что в сочетании просто было обречено на подобное восприятие.

Может, виной была моя отрешённость от каких-либо отношений с теми, с кем я работал, сотрудничал и вообще был знаком. Да, мне приходилось общаться с людьми, даже очень тесно и на весьма интимные для них темы, но никогда не позволял себе перешагнуть ту черту, которая делал бы наш разговор более неформальным, и давала собеседнику повод перейти с обращения на "вы" к обращению на "ты".

Так называемая "дружба" с этими людьми меня не привлекала. Я видел их практически насквозь и хотел иметь с ними как можно меньше чего-либо общего. Они не гнушались никакими методами, пытаясь подняться по карьерной лестнице, идя по головам своих коллег, постоянно лебезя и выслуживаясь перед начальством, в то время, как моим принципом всегда оставалось изречение Канта: "Человек всегда цель, но никогда средство".

Только вот в моей жизни не повстречалось ещё ни одного человека, которого я мог бы расценить как цель. Хотя относился к каждому с должным уважением и одарял его тем минимумом внимания, который был необходим, что бы не показаться невежественным и, в то же время, не слишком сильно привязывать его к себе. Просто не мог и не хотел абстрагироваться под других, а, скорее, обожал держать всех на расстоянии.

Мой мозг - моя крепость, в конце концов.

Но этот дом, почему-то, сильно потряс стены моего форта, так же как сам он сейчас содрогался под натиском шторма. Неприятные воспоминания детства, мрачный готический стиль постройки и убранства помещений, сами жильцы поместья - всё это давило на мою психику, на которую мне ещё доселе не приходилось жаловаться.

Была возможность избавиться от этих мучений.

Единственное, что я должен был сделать - это решить, как мне поступить с мрачным наследием предков. Можно было бы продать всё к чёртовой бабушке, что бы здесь после войны отгрохали какой-нибудь прибережный санаторий и сюда бы толпами съезжались шумные туристы, которые полностью разрушили бы дивную атмосферу Викторианской эпохи, царящей в этих краях до сих пор. Можно было бы снести эту груду камней и построить новый, более комфортный особняк, который бы соответствовал моим запросам. В конце концов, мои денежные средства позволяли воплотить в жизнь эту вполне здоровую идею. Можно было бы отдать дом на попечение червей из министерства культуры, что бы они устроили здесь музей, который вряд ли кто-нибудь когда-нибудь посетил бы, учитывая трудности пути и неласковый климат Грампиана, и, следовательно, особняк все равно бы развалился рано или поздно.

Но все эти варианты мне были не особо по нраву.

Во-первых, как истинному ценителю старины и настоящему англичанину мне хотелось оставить здесь всё как есть. Во-вторых, как последний потомок древнего рода, я должен был мудро распорядится столь ценным, хоть и неприятным мне, сокровищем.

С тех пор, как умер мой двоюродный дядя, оставивший после себя больше неоплаченных счетов, чем каких-нибудь ценностей, дом пустовал целых двадцать лет, если не брать во внимание Уолтера, который, как и полагалось слуге его воспитания и джентльмену высокоморальных качеств, сохранил поместье настолько, насколько это было возможно.

Теперь же я, как единственный владелец родового поместья, просто не представлял себе, что делать дальше. Последние две недели, проведённые под крышей этого дома, откровенно говоря, были не самыми лучшими в моей жизни. Когда мне пришлось сойти с кузова старенького военного грузовика, ступив на твёрдую землю предков, то подумал, что это просто райский уголок, буквально потерянный человечеством Эдем. Величавые холмы и цветущие долины, извивающиеся речушки и небольшие густые леса, свежий морской бриз, щекочущий кожу лица, тёплые лучи солнца, пробивающиеся сквозь всклоченные облака - всё это так манило и завораживало меня.

Местные жители были куда более честными, порядочными, откровенными и добрыми, чем их городские собратья. Чего только стоил вежливый и скромно улыбающийся почтальон, который без капли усталости, в любую погоду, ровно в девять утра звонил в колокольчик парадной двери, держа в руках свежий выпуск "Times".

Все эти маленькие детали могли бы стать божественным нектаром для моей измождённой души.

Но не тут-то было!

На каждый плюс находился свой минус.

Чем дольше я здесь находился, тем больше меня мучили кошмары детства, докучали проблемы этого старого дома, раздражала прислуга, от присутствия которой меня порой охватывала жуткая паранойя. В добавок ко всему, на приём ко мне каждый день приходили толпы пациентов жалующихся на свои несуществующие болезни. Их всех мучил всего-навсего один недуг - старость и одиночество, от которого у меня, к сожалению, не было лекарств. Хотя для самых "больных", как мне казалось, настоящей панацеей от этой хвори было отнимание моего драгоценного времени на пустую болтовню о политической и военной обстановке в стране, обсуждение последних новостей с фронта, жалобы на непутёвую молодёжь и просто бесконечные старческие сетования на всех и вся. Мне же приходилось с невозмутимым и непринуждённым видом выслушивать этих больных душой людей и, по возможности, поскорее их выпроваживать.

Хотя я им не судья.

Такая уж была прискорбная тенденция в сельской местности - дети оставляли своих родителей и массово перебирались в города, которые неизменно портили их. Молодые люди постепенно забывали о своих больных и немощных стариках, заботясь лишь о своих нуждах и проблемах, опекаясь в первую очередь своей карьерой и нездоровыми амбициями.

Но какое мне было до этого дело?

Я не знал, как это быть таким же, как и они, поскольку моё детство вряд ли можно было бы назвать детством нормального ребёнка, растущего в нормальной семье. Отец мой был секретарём при Министерстве Вооруженных Сил Великобритании и почти всё время был на работе. Мать - потрясающая скрипачка, постоянно проводила время если не на репетициях, то в разъездах в составе Лондонского симфонического оркестра. Потому я постоянно оставался на попечении либо дедушки и бабушки, либо угрюмой малословной няни, которая целыми днями сидела в кресле возле камина, читая нудные любовные романы и каждый раз томно вздыхала в тех местах, где описывались сцены эротического содержания, мечтая о каком-нибудь жгучем испанском красавце, который пытался бы обнять её необъятную талию.

Никакого удовольствия мне такое времяпрепровождение, конечно же, не приносило. Именно с тех пор я возненавидел этот дом, его обитателей и их способ существования, погрузившись с головой в чтение, которому уделял колоссальную часть своего досуга. Со временем я стал отдавать предпочтение естественным наукам, потому долго с выбором профессии не стал тянуть, твёрдо решив стать медиком.

Вернее патологоанатомом.

Можно сказать, что я всецело посвятил свою жизнь смерти, всем её тайнам и мало кому понятной красоте. Было так интересно встречаться каждый раз с новым проявлением этой молчаливой бледной старушки, которая стала действительно вызывать у меня чувство уважения и некоторой извращённой любви. Многие боялись меня и считали сумасшедшим за такой странный подход к столь незаурядной профессии, но я в ответ лишь смеялся над ними.

Мне было хорошо известно, что эти глупцы всего-навсего боятся смерти и меня, её верного свидетеля и наблюдателя, который совершенно не питал к ней никакого страха, поскольку знал что такое жизнь и не вкусил её запретных плодов, как другие.

Да, не буду отрицать - я себе никогда ни в чём не отказывал.

У меня были деньги, были женщины, которые претендовали на мою любовь, была шикарная машина с личным водителем, место в одном из элитных клубов Лондона, но я никогда не был этим одержим, как мои знакомые.

Я воспринимал всё это как должное, определённую дань публичной жизни. На самом деле, всё это мне не было нужно.

Вся эта "светская жизнь" меня утомляла и раздражала. По-настоящему я жил только в своём морге, когда проводил очередное вскрытие, изучая внутренние органы и ткани, их постлетальные изменения и наслаждаясь сладким запахом формалина, который медленно уничтожал мои нюховые рецепторы. А все те пустые развлечения, свидетелем которых я был, проходили мимо моего сознания, не задерживаясь в нём дольше, чем на один вечер.

Мне часто говорили, что я чёрствый сухарь, бессердечный и совсем обделён чувствами, беспристрастный трупорез и падальщик. Но мне было глубоко наплевать на подобные заявления. Люди, которые обычно осмеливались сказать мне это в лицо, были лишь грязными, лицемерными ублюдками, очередными завистниками в длинном списке моих "закадычных друзей", чью храбрость простимулировало изрядное количество выпитого ими спиртного.