Читаем Наши за границей онлайн бесплатно

Перехали русскую границу. Показался прусскій орелъ, изображенный на щит, прибитомъ къ столбу. Поздъ подъхалъ къ станціонному зданію. Русскіе кондукторы въ послдній разъ отворили двери вагоновъ. Послышалась нмецкая рчь. Стояли два откормленные нмца въ черныхъ военныхъ плащахъ съ множествомъ пуговицъ по правую и по лвую сторону груди и въ каскахъ со штыками. «Ейдкуненъ»! возгласилъ кто-то, проглатывая слова. Виднлись вывски со стрлами и съ надписями: «Herrn», «Damen». Пассажиры стали снимать съ полокъ ручной багажъ и начали выходить изъ вагоновъ. Въ числ ихъ были и молодой купецъ съ женой, купеческое происхожденіе котораго сказывалось въ каждой складк, въ каждомъ движеніи, хотя онъ и былъ одтъ по послдней мод. Прежде всего онъ ударилъ себя ладонью по дну шляпы котелкомъ и сказалъ жен:

— Ну-съ, Глафира Семеновна, пріхали въ заграницу. Теперь слдуетъ намъ свое образованіе доказывать. Сажайте иностранныя слова! Сажайте безъ всякихъ стсненіевъ. Жарьте во всю.

Молодая супруга, одтая тоже по послдней мод, смутилась и покраснла.

— А какая это земля? — спросила она.

— Знамо дло — Нметчина. Нмецъ всегда на границ стоитъ. Помимо нмца ни въ какую чужую землю не продешь. Забирайте свою подушку-то. Мн три не протащить сквозь двери. А насчетъ саквояжей мы носильщика крикнемъ. Какъ носильщикъ-то на нмецкій манеръ?

— Я, Николай Ивановичъ, не знаю. Насъ этимъ словамъ въ пансіон не обучали. Да и вообще я по-нмецки очень плохо… Когда учитель-нмецъ приходилъ, то у меня всегда зубы болли.

— Какъ-же это такъ… А говорили, что обучались.

— Я и обучалась, а только комнатныя слова знаю. Вотъ ежели что въ комнат или съ кмъ поздороваться и спросить о погод…

— Странно… самъ-же я слышалъ, какъ вы стихи читали на иностранномъ діалект.

— То по-французски. Вотъ ежели по-французски придется, то я больше знаю.

— Какъ тутъ въ нмецкой земл по-французски! Здсь за французскій языкъ въ участокъ могутъ сволочь. Нмецъ страхъ какъ француза не любитъ. Ему французъ — что тараканъ во щахъ. Эй, носильщикъ! — кричитъ купецъ. — Гутъ моргенъ… Какъ васъ?.. Комензи… Наши чемоданы. Брингензи… Саквояжи…

— Вотъ видишь, ты и самъ нмецкія слова знаешь.

— Десять-то словъ! На этомъ не много удешь. Хмельнаго я самъ допрошу по-нмецки, потому хмельныя слова я знаю, а остальныя ни въ зубъ. Эй, херъ носильщикъ! Херъ — это по по-ихнему господинъ. Поучтиве, такъ, можетъ, лучше… Херъ носильщикъ! Нейдетъ, подлецъ! Въ другой вагонъ проперъ. Неужто самому придется переть?.. Вытаскивай подушки, а я саквояжи… Тащи! Чего-же стала?

— Да видишь, главная подушка не пролзаетъ. Надо по одной штук…

— И къ чему только ты три подушки съ собой забрала!

— Да я не могу на одной спать. Голова затекаетъ и наконецъ, вдь, не знаешь, куда дешь. Можетъ быть, тамъ и вовсе безъ подушекъ…

— Брось подушки. Давай, я ихъ вытащу… Ну, пропихивай сзади, пропихивай… Вотъ такъ… Вдь таможня здсь. Не стали-бы нмцы подушки распарывать и искать въ нихъ? Вдь цлыя перины мы притащили. Не сочли-бы за мшки съ товаромъ. Хоть сказать имъ, что это подушки. Какъ подушки-то по-нмецки?

— Не знаю.

— Здравствуйте! А сейчасъ хвасталась, что вс комнатныя слова знаешь. Вдь подушка — комнатное слово.

— Знала, да забыла. И чего вы на меня сердитесь. Вдь вы и сами не знаете!

— Я другое дло. Я спеціалистъ по хмельнымъ словамъ. Вотъ въ буфет я въ лучшемъ вид… «Биръ-тринкенъ… Шнапсъ-тринкенъ… Зейдель… фляше… бутербродъ»… и, наконецъ, я въ пансіон не обучался. Нмецкимъ словамъ я выучился у нмцевъ-колонистовъ, которые прізжаютъ къ намъ въ лавку веревки, парусину и гвозди покупать. «Ейнъ, цвей, дрей, фиръ, фиръ рубль, цванцигъ копекенъ». Считать по-нмецки теб что угодно высчитаю, а другихъ я словъ не знаю. Ну, постой тутъ около подушекъ, а я саквояжи вытащу. Эй, херъ носильщикъ! Нумеръ ейнъ ундъ цванцигъ. Комензи! — снова началъ кричать купецъ и манить носильщика.

Носильщикъ, наконецъ, подошелъ, взялъ вещи и понесъ ихъ. Купецъ и его супруга тащили подушки, зонтики, пледъ и ватное стеганое одяло.

— Sollamt… jesst ist Sollamt… Rotter haben Sie Herr? — спрашивалъ носильщикъ купца.

— Чортъ его знаетъ, что онъ бормочетъ! — воскликнулъ купецъ. — Глафира Семеновна, понимаешь? — обратился онъ къ жен.

— Да должно быть на чай проситъ. Дай ему, — отвчала та. — Ну, народъ! Даже двугривеннаго не хотятъ поврить и впередъ деньги требуютъ. Бери, бери… Вотъ три гривенника. Не надувать сюда пріхали. Мы въ Петербург въ полномъ довріи. У меня по банкамъ на полтораста тысячъ векселей гуляетъ…

Носильщикъ денегъ не бралъ и говорилъ:

— Nacher, nacher werden Sie sahien…

— Глаша! Не беретъ. Неужто двухъ пятіалтынныхъ мало? — недоумвалъ купецъ. — Иль, можетъ быть, ему нмецкія деньги надо?

— Да конечно-же онъ нмецкія деньги требуетъ.

— Дейчъ гельдъ хочешь? Дейчъ надо размнять. Гд тутъ мняльная лавка? Надо размнять. Понимаешь? Ничего не понимаетъ. Глаша! да скажи ему по-нмецки, какъ васъ учили. Чего ты стыдишься-то! Ну, какъ по-нмецки мняльная лавка? Сади!

— Ахъ, Боже мой! Ну, что ты ко мн пристаешь-то!

— Ничего не знаетъ! А еще у мадамы училась.

— Мняльную лавку вы найдете въ вокзал. Тамъ еврей вамъ и размняетъ, — послышалось сзади по-русски.

Говорилъ какой-то господинъ въ войлочной дорожной шапочк. Купецъ обернулся и сказалъ: — Мерси васъ… Удивительно какъ трудно безъ нмецкаго языка… Ничего не понимаютъ, Будьте добры сказать этой колбас, что онъ на чай въ лучшемъ вид получитъ, какъ только я размняю русскія деньги. Ну, вотъ… Еще мерси васъ… извиняйте… А какъ по-нмецки мняльная лавка, чтобы я могъ спросить?

— Вексельбуде… Но еврей, который будетъ мнять вамъ деньги, говоритъ по-русски.

— Анкоръ мерси васъ… Вексельбуде, вексельбуде, — твердилъ купецъ. — Запомни, Глаша, какъ мняльная лавка называется, а то я, впопыхахъ-то, могу забыть. Вексельбуде, вексельбуде.

У дверей въ вокзал стояли прусскіе жандармы и таможенные чиновники отбирали паспорты и пропускали пассажировъ по очереди.

— Эхъ, слдовало-бы захватить съ собой въ дорогу Карла Адамыча для нмецкаго языка, — говорилъ купецъ. — Онъ хоть пропойный человкъ, а все-таки съ языкомъ. Пріодть-бы его въ мое старое пальтишко, такъ онъ и совсмъ-бы за барина сошелъ. Только вдь дорога да выпивка, а стъ онъ самые пустяки. Положительно слдовало бы его взять, и въ лучшемъ-бы вид онъ по-нмецки бормоталъ.

— Такъ отчего-же не взялъ? сказала жена.

— А не сама-ли ты говорила, что я съ нимъ съ кругу сбиться могу? Я на твое образованіе надялся, думалъ, что ежели ужъ у мадамы въ пансіон училась и нмецкіе стихи знаешь, такъ какъ-же нмецкихъ-то словъ не знать; а ты даже безъ того понятія, какъ подушка по-нмецки называется.

— Теб вдь сказано, что я политичныя слова знаю, а подушка разв политичное слово.

— Врешь! Ты даже сейчасъ хвасталась, что комнатныя слова знаешь.

— Фу, какъ ты мн надолъ! Вотъ возьму да на зло теб и заплачу.

— Да плачь. Чортъ съ тобой!

Жена слезливо заморгала глазами. Купецъ проталкивалъ ее впередъ.

— Пассъ! — возгласилъ жандармъ и загородилъ ей дорогу.

— Глаша! Что онъ говоритъ? Чего ему нужно? — спрашивалъ у жены купецъ.

— Отстань. Ничего не знаю.

— Пассъ! — повторилъ жандармъ и протянулъ руку.

— Ну, вотъ извольте видть, словно онъ будто въ винтъ играетъ: пассъ, да пассъ.

— Отдайте свой паспортъ. Онъ паспортъ требуетъ, — сказалъ кто-то по-русски.

— Паспортъ? Ну, такъ такъ-бы и говорилъ, а то — пассъ да пассъ… Вотъ паспортъ.

Купецъ отдалъ паспортъ и проскользнулъ сквозь двери. Жену задержали и тоже требовали паспортъ.

— Глаша! Чего-жъ ты?.. Иди сюда… Глафира Семеновна! Чего ты стала? — кричалъ купецъ.

— Да не пускаютъ. Вонъ онъ руки распространяетъ, — отвчала та. — Пустите-же меня! — раздраженно рванулась она.

— Пассъ! — возвысилъ голосъ жандармъ.

— Да вдь я отдалъ ейный паспортъ. Жена при муж.. Жена въ моемъ паспорт… Паспортъ у насъ общій… Это жена моя… Послушайте, херъ… Такъ не длается… Это безобразіе… Ейнъ паспортъ. Ейнъ паспортъ на цвей, — возмущался купецъ.

— Я жена его… Я фрау, фрау… А онъ мужъ… Это мой мари… монъ мари… — бормотала жена.

Наконецъ ее пропустили.

— Ну, народъ! — восклицалъ купецъ. — Ни одного слова по-русски… А еще, говорятъ, образованные нмцы! Говорятъ, куда ни плюнь, везд университетъ или академія наукъ. Гд-же тутъ образованіе, спрашивается?! Тьфу, чтобы вамъ сдохнуть!

Купецъ плюнулъ.

Николай Ивановичъ и Глафира Семеновна, запыхавшіеся и раскраснвшіеся, сидли уже въ прусскомъ вагон. Передъ ними стоялъ нмецъ-носильщикъ и ждалъ подачки за принесенные въ вагонъ мшки и подушки. Николай Ивановичъ держалъ на ладони горсть прусскихъ серебряныхъ монетъ, перебиралъ ихъ другой рукой и ршительно недоумвалъ, какую монету дать носильщику за услугу.

— Разбери, что это за деньги! — бормоталъ онъ. — Одн будто-бы полтинники, а другія, которыя побольше, такъ тоже до нашего рубля не хватаютъ! Потомъ мелочь… На однхъ монетахъ помчено, что десять, на другихъ стоитъ цифирь пятьдесятъ, а об монетки одной величины.

— Да дай ему вотъ въ род полтины-то! — сказала Глафира Семеновна.

— Сшутила! Давать по полтин, такъ тоже раздаешься. Эдакъ и требухи не хватитъ.

— Ну, дай маленькихъ монетъ штучки три.

— Въ томъ-то и дло, что он разныя. Одн въ десять, другія въ пятьдесятъ, а величина одна. Да и чего тутъ десять, чего пятьдесятъ? Бда съ чужими деньгами!

Онъ взялъ три монетки по десяти пфенниговъ и подалъ носильщику. Тотъ скривилъ лицо и подбросилъ монетки на ладони.

— Неужто мало? Вдь я три гривенника даю, — воскликнулъ Николай Ивановичъ и далъ еще десять пфенниговъ.

Носильщикъ плюнулъ, отвернулся и, не приподнявъ шапки, отошелъ отъ вагона.

— Вотъ такъ нмецкая морда! Сорокъ ихнихъ копекъ даю, а онъ и этимъ недоволенъ. Да у насъ-то за сорокъ копекъ носильщики въ поясъ кланяются! — продолжалъ Николай Ивановичъ, обращаясь къ жен.

— А почемъ ты знаешь, можетъ быть, ихнія копйки-то меньше? — сказала та и прибавила:- Ну, да что объ этомъ толковать! Хорошо, что ужъ въ вагоны-то услись. Только, въ т-ли мы вагоны сли? Не ухать-бы куда въ другое мсто, вмсто Берлина-то?

— Песъ ихъ знаетъ! Каждому встрчному и поперечному только и твердилъ, что Берлинъ, Берлинъ и Берлинъ. Вс тыкали перстами въ этотъ вагонъ.

Николай Ивановичъ высунулся изъ окна вагона и крикнулъ:

— Эй! херъ кондукторъ! Берлинъ здсь?

— О, jai mein Herr, Berlin.

— Слышишь? Около русской границы и то по-нмецки. Хоть-бы одна каналья сказала какое-нибудь слово по-русски, кром жида-мнялы.

— Ну, вотъ съ жидами и будемъ разговаривать. Вдь ужъ жиды наврное везд есть.

— Да неужто ты, Глашенька, окромя комнатныхъ словъ, никакого разговора не знаешь?

— Про ду знаю.

— Ну, слава Богу, хоть про ду-то. По крайней мр, голодомъ не насидимся. Ты про ду, я про хмельное и всякое питейное. Ты, по крайней мр, поняла-ли, что нмецъ въ таможн при допрос-то спрашивалъ?

— Да онъ только про чай да про табакъ съ папиросами и спрашивалъ. Te, табакъ, папиросъ…

— Ну, это-то и я понялъ. А онъ еще что-то спрашивалъ.

— Ничего не спрашивалъ. Спрашивалъ про чай и про папиросы, а я молчу и вся дрожу, — продолжала жена. — Думаю, ну какъ ползетъ въ плать щупать.

— А гд у тебя чай съ папиросами?

— Въ турнюр. Два фунта чаю и пятьсотъ штукъ папиросъ для тебя.

— Вотъ за это спасибо. Теперь, по крайности, мы и съ чаемъ, и съ папиросами. А то Федоръ Кирилычъ вернулся изъ-за границы, такъ сказывалъ что папиросы ихнія на манеръ какъ-бы изъ капустнаго листа, а чай такъ брандахлыстъ какой-то. Вотъ пиво здсь — уму помраченье. Я сейчасъ пару кружекъ опрокинулъ — прелесть. Бутерброды съ колбасой тоже должны быть хороши. Страна колбасная.

— Колбасная-то колбасная, да кто ихъ знаетъ, изъ чего они свои колбасы длаютъ. Можетъ быть, изъ кошекъ да изъ собакъ. Нтъ, я ихъ бутербродовъ сть не стану. Я своихъ булокъ захватила и у меня сыръ есть, икра.

— Нельзя-же, душечка, совсмъ не сть.

— Колбасу? Ни за что на свт! Да и вообще не стану сть ничего, кром котлеты или бифштекса. У нихъ, говорятъ, супъ изъ рыбьей чешуи, изъ яичной скорлупы и изъ сельдяныхъ головъ варится.

— Ну?!..

— Я отъ многихъ слышала. Даже въ газетахъ читала. А нашъ жилецъ-нмецъ настройщикъ, что въ папенькиномъ дом живетъ… Образованный нмецъ, а что онъ стъ вмсто супа? Разболтаетъ въ пив корки чернаго хлба, положитъ туда яйцо, сваритъ, вотъ и супъ. Намъ ихняя кухарка разсказывала. «Они, говоритъ, за об щеки дятъ, а мн въ глотку не идетъ. Я, говоритъ, кофейными переварками съ ситникомъ въ т дни питаюсь». Я и рыбу у нихъ въ Нметчин сть не буду.

— Рыбу-то отчего? Вдь ужъ рыба все рыба.

— Боюсь, какъ-бы вмсто рыбы зми не подали. Они и змй дятъ, и лягушекъ.

— Это французы.

— И французы, и нмцы. Нмцы еще хуже. Я сама видла, какъ настройщицкая нмка въ корзинк угря на обдъ съ рынка тащила.

— Такъ угря-же, а не змю.

— Та-же змя, только водяная. Нтъ, я у нихъ ни рыбы, ни колбасы, ни супу — ни за что на свт… Бифштексъ, котлета, булки. Пироги буду сть, и то только съ капустой. Яйца буду сть. Тутъ ужъ, по крайней мр, видишь, что шь настоящее.

— У нихъ и яйца поддльныя есть.

— Да что ты! Какъ-же это такъ яйца поддлать?

— Въ искусственной алебастровой скорлуп, а внутри всякая химическая дрянь. Я недавно еще читалъ, что поддлываютъ.

— Тьфу, тьфу! Кофей буду пить съ булками.

— И кофей поддльный. Тутъ и жареный горохъ, и рожь, и цикорій.

— Ну, это все-таки не поганое.

— А масла у нихъ настоящаго и нтъ. Все маргаринъ. Вдь мы съ нихъ примръ-то взяли. Да еще изъ чего маргаринъ-то…

— Не разсказывай, не разсказывай!.. — замахала руками жена. — А то я и ничего жаренаго сть не стану.

Поздъ тихо тронулся.

— По нмецкой земл демъ. Въ царство пива и колбасы насъ везутъ, — сказалъ Николай Ивановичъ.

Поздъ стрлой мчался отъ Эйдкунена по направленію къ Берлину, минуя не только полустанки, но даже и незначительныя станціи, останавливаясь только на одну или дв минуты передъ главными станціями. Передъ окнами вагоновъ мелькали, какъ въ калейдоскоп, каменныя деревеньки съ фруктовыми садами около домиковъ, гладкіе, какъ языкомъ вылизанные, скошенные луга и поля, вычищенныя и даже выметенныя рощицы съ подсаженными рядами молодыми деревцами, утрамбованныя проселочныя дорожки, перескающія подъ мостами желзнодорожное полотно. На одной изъ такихъ дорогъ Николай Ивановичъ и Глафира Семеновна увидала повозку, которую везли дв собаки, и даже воскликнули отъ удивленія.

— Смотри-ка, Глаша, на собакахъ бочку везутъ. Вотъ народъ-то!

— Вижу, вижу. Бдные псы! Даже языки выставили, до того имъ тяжело. Я мужчина идетъ сзади, руки въ карманы и трубку куритъ. Стало быть, здсь нтъ общества скотскаго покровительства?