Читаем Наше падение онлайн бесплатно
Когда они вошли в дом, то на часах было девять часов вечера и две минуты. Заканчивалось первое апреля — День Дурака. На протяжении сорока пяти минут они гадили прямо на пол, мочились на стены и крушили все, что попадалось на их пути. От грохота в доме, казалось, сотрясался весь городок, расположенный на мысе Кеп-Код. Они опрокидывали мебель, доставали из коробок видеокассеты, выдергивали из них пленку и две из них разбили, швырнув об стену. Оранжевой краской из балончика-пульверизатора исписали стены, открыли воду в обеих ванных — на первом этаже и на втором, чтобы вода начала заливать дом, после чего побросали все висящие на крючках полотенца в унитазы и раковины. Затем разбили все зеркала в доме и опрокинули на пол высокий книжный шкаф, не забыв разбить в дребезги красивые китайские вазы, тарелки и чашки, за чем последовала хрустальная посуда. В спальне на втором этаже повытаскивали из комода все выдвижные ящики и вытряхнули из них на пол все спальное белье. С вешалок в шкафу сорвали всю одежду и изрезали ножом матрац. В коморке под лестницей они особенно поработали над роялем, разбивая все клавиши молотком, создавая при этом музыкальное сопровождение сцены разгрома.
Их было четверо и, хотя вандализм был стихийным и беспорядочным, они сумели ворваться в каждую комнату дома, разрушая все, что попадало под руку.
В без четверти десять четырнадцатилетняя Керен Джером, слишком рано вернулась от друзей домой, и тем самым совершила серьезную ошибку. Ее удивило то, что входная дверь была не заперта, и повсюду горел свет. Когда она вошла в прихожую, то ее встретили звуки криков и радостного ликования.
Один из них, продолжая молотком размалывать клавиши фортепиано, поприветствовал ее: «Эй, привет…»
Никто прежде такого взгляда ей не посылал.
Через пять минут вандалы ушли также внезапно, как и вторглись в этот дом, хлопая дверями, разбивая попадающееся на пути стекло, отчего дрожали стены, и осыпалась с потолков штукатурка. После их ухода остались двадцать три жестянки из-под пива и две пустые водочные бутылки. По дальнейшим подсчетам нанесенный ущерб был на двадцать три тысячи долларов, и худшее из всего, Керен Джером была избита и оставлена в подвале на полу.
За всем этим наблюдал Авенжер.
Оттуда, где его никто не мог заметить.
Он с ужасом наблюдал за тем, как они разоряли дом, в который он каждый раз приходил с любовью. Он видел, как буйствовали вандалы, как выискивали, чем бы поживиться и над чем бы поиздеваться. Он вздрагивал от звуков падающей мебели, разбивающегося стекла, и от всего этого сам чувствовал, как его тело опустошается, лишается сил.
На его глазах были слезы, из-за чего виденное им принимало расплывчивые очертания, если какое-то время он не моргал глазами. Этот дом был его территорией, к которому он был привязан и многому в нем был обязан. Он стал частью этого места, и для всех Джеромов, живших тут, уже чуть ли не сыном или братом. Он хорошо знал все нравы и обычаи этой семьи и разделял с ними все хорошее и плохое.
Выйдя из укрытия, Авенжер начал метаться от окна к окну, периодически отступая в тень близлежащих деревьев или окружающего дом кустарника. Но эти же деревья и кустарник также не позволяли кому-либо из соседних домов этой улицы увидеть происходящее внутри, что больше всего и пугало Авенжера. «Звери», — бормотал он себе под нос, продолжая наблюдать за перемещающимся из комнаты в комнату разгромом, который сопровождался возбужденными воплями и нецензурной бранью.
Он не знал их имен и никогда прежде их не видел, но для него не было секрета, кто они такие. Они были обычными парнями, не бродягами из Рок-Поинта, не бандитами и не искателями приключений из Брайант-Бриджа. Они были прилично одеты: не в кожаные куртки и не в черные сапоги, и больше напоминали на баскетболистов-старшеклассников, грузчиков из супермаркета или служащих «Макдоналдса».
Авенжер не видел, как Керен Джером вошла в дом, а лишь то, как ее тащили через гостиную. Моментом позже погас свет.
Откуда-то издалека, из его же глубин до него дошел его же еле слышный стон, оттого что он не может ей помочь. И беспомощность перед чужой бедой показалась ему самым страшным. Он был один и не мог ворваться в дом, чтобы ее спасти.
И он ждал. Он умел ждать — выжидать. Он закрыл глаза и открыл их снова. В доме продолжало быть темно и тихо. Куда они девались? Может, пока его глаза были закрыты, они тихо покинули дом?
Вдруг они снова оказались там, они метались из комнаты в комнату, появлялись из темноты на свет, и исчезали обратно. Они уже не кричали, двигались тихо, торопясь и торопя друг друга. Авенжер отскочил от окна. Он не хотел, чтобы его обнаружили. Важно было оставаться незамеченным. Выжидать подходящий момент. Ждать.
Ждать чего?
Ждать, когда можно будет отомстить.
«Я — Авенжер [1]», — шептал он в ночи. — «И я отомщу за этот дом, за все, что в нем произошло».
Он знал, что надо быть терпеливым, что он, в конце концов, узнает их имена, пойдет по их следам и найдет каждого из них в отдельности. Он уже знал, как нужно действовать, но ожидал подходящий момент, удачный случай. Он знал, что часами придется наблюдать, шпионить, наматывать на ус. Он был мастером строить планы, а затем методично их исполнять в установленное время. Как и с Воном Мастерсоном, когда он знал точное время и место, когда и где он сможет нанести свой последний удар.
Когда грабители вышли из дома, то слезы на щеках Авенжера были холодными и твердыми, будто тонкие полоски стекла.
Когда Джейн Джером вернулась из больницы, то еще два часа на ней не было лица. Ее сестра Керен лежала в реанимации. Вокруг нее было множество разных машин, которые издавали короткие пищащие звуки, будто взвизгивали от мучительной боли. Лицо Керен и ее руки были лишь видимой частью тела. Лицо будто принадлежало кому-то другому. Оно было обмотано в белое и вместе с тем будто бы парило на всей белизной. А руки были маленькими, беспомощными, пальцы еле собраны в подобия кулаков.
Джейн захотела взять ее руки, прижать их к своим щекам и попросить у нее прощения — за все. В тот вечер, прежде чем с ней все это произошло, они поссорились. Это была их обычная ссора по пустякам. Керен от нечего делать, каждый раз без разрешения брала вещи Джейн, душилась ее одеколоном, носила ее свитера и блузки. Для Джейн все это выглядело оскорбительным, потому что она была двумя годами старше, а Керен, будучи младшей сестрой, полностью догнала ее ростом и размером, и поэтому одевалась в ее одежду, которую затем бросала вперемежку со своей. В результате новые вещи Джейн мялись и мало чем отличались от старых.
Вина мучила Джейн еще больше, и она угрызала себя, когда отец разговаривал со следователем в гостиной, сидя в своем кожаном кресле в углу у камина. В особенности она чувствовала себя виноватой перед Керен, потому что, повысив на нее голос, она сказала ей: «Кажется, ты только того и хочешь, чтобы что-нибудь произошло», — одно из самых популярных выражений Барнсайд-Хила в этом году. То, что произошло с Керен, было хуже, чем происшествие, и, конечно же, хуже чем дорожная авария с жертвами и пострадавшими. Это выглядело грубо, жестоко, беспардонно и бесчеловечно. Ущерб, нанесенный дому, выглядел не столь ужасающим, как вред нанесенный Керен. Даже и не стоило сравнивать, потому что и то, и другое было донельзя опустошающим и меняющим жизнь в этом доме настолько, что ей уже никогда было не вернуться на прежние рельсы.
Странно: поначалу, когда ее отец был переведен сюда из Монумента, она ненавидела этот дом вместе со всем Барнсайд-Хилом, как и саму мысль о том, что надо расстаться со старыми друзьями и одноклассниками из школы «Монумент-Хай», некоторых из которых она знала еще с детского сада. Но прошли месяцы, и у нее появились школьные подруги — в особенности Пэтти Амарелли и Лесли Кернс. Они все время оказывались где-то недалеко от Джейн, особенно на центральной площади Викбурга, в центре которой фонтаны разбрызгивали воду, а по периметру были разбросаны магазины, такие как «Фалайн» и «Брукс». На втором этаже над ними был разбросан спонтанный рынок, где она покупала плакаты, которые затем украшали стены у нее в комнате, и пиццерия, где собиралась молодежь, чтобы перекусить или просто провести время.
Напротив этой площади находился «Кон-Сентер», в котором выступали великие звезды, такие как «Нью-Кидс», «Блок», Билли Джойл или Мадонна. И если она сама не слишком часто приходила на концерты, то, как бы то ни было, они начинались в точное время еще до наступления темноты. И она часто наблюдала за отъезжающими лимузинами, оставляющими снаружи людей, прибывших из Бостона или Ворчестера, но было известно, что большинство из «звезд» останавливалось в отеле «Викбург-Хилтон», расположенном за углом. Как-то вечером она мельком увидела спускающегося по ступенькам «Хилтона» Билли Джойла, и тогда его короткий взгляд показался ей более знакомым и личным, чем тот, который он посылал издалека, со сцены в зал.
Но в данный момент это ничего уже не значило — ни для Керен, лежащей в коме на больничной койке и ни для разоренного дома, ни для ее ошеломленной матери с разбитым сердцем и ни для Джейн, стоящей в дверях и смотрящей на их обоих. Ее отец еле сдерживался. Иначе это было не назвать. Ярость от него не излучалась, но она с трудом удерживалась внутри него, и было ясно, что он вот-вот от нее разорвется.
И в тот момент, когда разговаривал со следователем, то он попросту старался удержать себя под контролем, чтобы со злости не наговорить чего-нибудь лишнего. Сидя в кресле, он съежился, пытаясь стать меньше и медленнее дышать.
— Даже когда мы сюда переехали, почти год тому назад (для нас это было событие). Смехотворные мелочи, но… — его голос понизился, стал немного глуше.
— Какие мелочи? — следователь не был похож на кино- и телевизионных слуг закона. Это был толстый коротышка со скрипучим голосом, будто кто-то сжал ему кадык. За день до того двое полицейских в униформе несколько часов провели у них в доме, а сейчас к ним пришел следователь, который был одет в обычную гражданскую одежду.
— Телефон звонит, снимаешь трубку — тишина. Месяц назад в окно влетел камень. Мэри, моя жена, год назад посадила помидоры, все кусты были выдернуты из грядок и разбросаны по двору. Кто-то подбросил в почтовый ящик мертвую белку.
— И вы об этом никогда не заявляли.
— Нет, — ответил он, делая акцент на единственном слоге. Джейн представила себе его налившееся краской лицо. Она знала симптомы: стиснутый, зажатый голос, слова, будто высеченные из камня искры. Он уже был готов разорваться от гнева, что с ним иногда бывало — где-то раз в год. На этот раз, было похоже, что он окончательно потерял терпение, и был уже на грани срыва. За день до того он отвечал на вопросы сдержано и терпеливо.
— Звонить в полицию? — его голос стал немного выше. — Про помидоры, телефон, дохлую белку?
Затем следователь задал следующий вопрос:
— Нет ли у вас врагов, мистер Джером?
Мяу… враги… у ее отца… Мысль была нелепой до смеха. Он был мистер Хороший Парень. Бизнес-менеджер телефонной компании в Викбурге. На нем всегда была белая рубашка, и затянут галстук. Он всегда широко улыбался, каждую субботу во второй половине дня играл в гольф, а по воскресениям с семьей приходил в церковь на утреннюю молитву, и ежегодно платил взносы добровольной организации «United Way». Кто мог бы стать его врагом? К тому же она ни разу не замечала, чтобы он кого-либо избегал, если тот нуждался в его помощи. Его доброта была неоспоримой. Он никогда не говорил с ней жестко и не доставлял ей никаких типичных для родителей неприятностей, никогда не наказывал ее, и всегда был терпелив с ней, с Керен и с их маленьким братом Арти, детские шалости которого иногда выходили за любые пределы. Хотя Джейн предпринимала все, чтобы отец также хорошо относился и к нему.
— Враги? — голос отца вдруг зазвучал, как у маленького ребенка, стал неуверенным и удивленным.
Ей захотелось уйти, чтобы больше ничего такого не слышать. Ей стали отвратительны, как сама постановка вопросов, задаваемых ее отцу, так и неуверенность и уязвимость его ответов, отчего она сама также почувствовала себя неуверенно и уязвимо.
На дышащем свежестью апрельского утра крыльце заднего двора, она плюхнулась в старое, плетеное кресло-качалку. Обычно, она убегала к себе в комнату, где всегда находила покой и утешение. Но ее комната была разрушена так же, как и весь дом. Раньше в ней было хорошо, там преобладал синий цвет — ее любимый, и там были все ее любимые вещи. Ее необычный стеклянный зверинец с лягушками, щенками и котятами, плакаты на стене с группой «New Kids» и с Брюсом Ли, а также с лозунгами, такими как «Лишь после дождя бывает радуга», которые ее отцу не казались уж слишком сумасбродным. Комната была ее необитаемым островом, секретным местом, убежищем от всех бед, где она могла закрыть дверь и в крике обругать весь мир последними словами — подумать только: С-минус по математике, худшая оценка за всю ее жизнь, как смачная оплеуха, плевок в лицо, как агония Тимми Киренса, игнорирующего ее на следующий же день после этой оценки, ее место отступления, когда она замечала рядом с собой лишь Пэтти и Лесли, которые, как назло, нормально общались еще и со всеми остальными.
В первый момент, остановившись в дверях и увидев изрезанный матрац на ее кровати, и разбросанных по полу любимых животных, отвисающие от стены обрывки плакатов и желтые вены струек мочи на стенах, которые она заметила не сразу, вдобавок ко всему лужу рвоты в углу на ковре, от которой ей самой стало тошно, она вдруг подумала, что избили именно ее. Ей захотелось убежать из этого дома, куда-нибудь, в безопасный и спокойный Монумент, смертельно вялый и скучный, но миролюбивый, где ее отец играл в гольф с начальником полиции, и где все друг друга знали по имени, и даже у каждого на устах были клички соседских кошек и собак. Несколько минут спустя, спустившись в подвал, она обнаружила Керен, и весь гнев за свою комнату перекинулся уже на произошедшее с сестрой.
«Да будь оно все проклято», — пробормотала она, со всей яростью заерзав в кресле. Ее переполнила злость и вина… за что? Вдруг она перестала ерзать и замерла, будто заметила какое-то шевеление, где-то внизу, под ограждением, за вишневым деревом, будто кто-то крался… размытая картина, неясное изображение, которое затем исчезло. Она вздрогнула и схватилась руками за голову, подумав о негодяях, вторгшихся к ним в дом. Может, кто-то из них затаился, где-то рядом, вернулся к месту преступления. Говорят, что часто так поступают преступники.
