Читаем Я – Сыр онлайн бесплатно

  Книга Роберта Кормера «Я – сыр» написана живым языком – языком улицы, языком реальной жизни. Чтобы сохранить его колорит, автор перевода постарался оставить нетронутыми некоторые слова, использованные в языке, на котором книга была написана. Поэтому стоит дословно объяснить некоторые из этих слов.

Герой книги пересекает несколько Северных Штатов Америки на байке: bike – это сленговое сокращение слова bicycle (букв. «два колеса»), что в первую очередь переводится как велосипед, однако bike, это не только велосипед, им может быть и другое транспортное средство на двух колесах, например мотоцикл, и человек, для которого мотоцикл является образом жизни и, образно говоря, даже теми «ногами, которые кормят волка», называется байкером (biker), и это уже не только в американском сленге. Сохранена фонетика звучания названий улиц, например: «Бекер-Дрегстор-Стрит». Стрит (street) это значит улица. Это слово, как правило, прикреплено к названию. Кое-где будет попадаться Майн-Стрит (Main Street). Так называют главную улицу в небольшом населённом пункте. На пути героя книги, при определённых обстоятельствах одна дама смотрит на него глазами Сиротки Энни (Orphan Annie). Маленькая Сиротка Энни изначально явилась персонажем небольшого рассказа, опубликованного в газете «Chicago Tribune» в 1924г. Его автор – Гарольд Грей. В последствии Маленькая Сиротка Энни стала героиней мультфильмов, кинофильмов и песен, вышедших на свет в США. На различных изображениях у этой героини были большие удивлённые глаза на выразительном лице. Герой книги иногда ссылается на образы из новелл Томаса Вольфа (Thomas Clayton Wolfe). Это автор известных в Америке новелл, таких как «Время и река», «Старый дом в Кентукки», «Река послушных детей», «Посиделки у Джека» и многих других.                               

  Я еду на велосипеде. И подо мной уже тридцать первая дорога, пересекающая Монумент, штат Массачусетс. Я на пути в Ротербург-Вермонт, и изо всех сил жму на педали старомодного, изношенного велосипеда – тихоходного и разваливающегося на части. На нем только устаешь. Иногда отказывает тормоз, и искривленное «восьмеркой» колесо скребет по вилке руля. Дорожный велосипед – наверное, когда-то такой был в детстве у моего отца. Холодно. Ветер кусает меня за локти, заползая змеей за шиворот, задирая вверх рукава куртки и стараясь ее расстегнуть. Ноги от усталости наливаются свинцом. А я все кручу и кручу педали.

  На улице Механиков в Монументе сворачиваю вправо, взбираюсь на горку, пролетаю мимо госпиталя и, подняв на него глаза, думаю об отце: он где-то в Ротербурге, штат Вермонт… и еще сильнее давлю на педали.

  Десять утра. Октябрь – не тот, что на страницах книг Томаса Вольфа, когда горят листья, и летают привидения – он гнилой, мрачный, холодный и сырой, когда солнце редко показывается из-за облаков и к тому же не греет. И мало, кто читал Томаса Вольфа, быть может, за исключением меня и моего отца. Я делал в школе доклад по его книге «Паутина и камень», и мистер Паркер, ведущий у нас Английскую Литературу, посмотрел на меня с подозрением и поставил «В-» вместо обычного «А». Но мистер Паркер, школа, и все это уже где-то позади, а я жму на педали. Мои ноги делают всю работу на этом старом драндулете. В них полно сил. Я проезжаю мимо дома с белой оградой и обливаю грязью стоящего на тротуаре маленького ребенка. Он отскакивает, затем смотрит на меня отрешенно и испуганно, и это стоит мне переживаний.

  Оглядываюсь через плечо, но за этим ничего не следует.

  Дома, никому не сказав «до свидания», я просто ушел. Без шума. В школу не пошел и никому не позвонил, вспомнил об Эмми, но и ей ничего не сказал по телефону. Проснувшись утром, посмотрел на морозную кромку, окаймляющую оконное стекло, подумал об отце и о его кабинете внизу, вздохнул и встал. Зная, что ухожу, все тянул, а значит, не вышел и через два часа, потому что многое меня пугало – притом сильно. Это было похоже на клаустрофобию и, вместе с тем, на боязнь открытого пространства – паника. Я словно оказался на краю пропасти. Тело покрылось холодным потом, а сердце сильно заколотилось, и страшное ощущение удушья овладело мною… полное неведение того, что произойдет, если дверь вдруг откроется. Я остался дома, и долго ждал, но потом спланировал центр поля… ненавижу бейсбол, в школе навязывали только этот вид спорта, во всяком случае, приходилось учиться играть него со всеми своими однокашниками. Меня словно сметало прочь с поверхности планеты в космос. Я боролся со всеми соблазнами и с собой на земле, и вместе с тем цеплялся за нее изо всех сил. И тогда эти собаки… Я сидел, думая обо всех собаках, нападающих на меня по пути в Ротербург-Вермонт, и говорил себе: «Это же сумасшествие! Я никуда не еду!» Но в то же время знал, что уйду, понимая, что камень — это всего лишь кусочек земли, если его выронить из рук.

  Я вошел в кабинет и достал подарок, приготовленный для отца, завернул его в алюминиевую фольгу, в газету и вдобавок обмотал весь сверток липкой  лентой. Затем спустился в подвал и взял брюки, ботинки и куртку, и не менее получаса искал шапку. Но все-таки нашел. Без нее мне было бы плохо – без старой, но добротной шапки моего отца. Натянутая на уши, по дороге в Вермонт она решит все проблемы, если будет холодно.

  Я сосчитал все свои сбережения. Денег было немного. Тридцать пять долларов и девяносто три цента, чего было бы достаточно, чтобы добраться до Вермонта первым классом «Грейхаунда», следующем в Монреаль, но сомнения в сторону: в Ротербург-Вермонт еду на велосипеде. Автобус и его тесное, замкнутое пространство… а мне была нужна открытая дорога, чтобы плыть по ветру. Байк ждал меня в гараже, и я хотел ехать на нем, своими силами, к отцу.

  Прежде, чем выйти, я посмотрел на себя в высокое зеркало, от пола до потолка, в то, что висит перед закрытой дверью в спальню родителей наверху – сумасбродная шапка и старая изношенная куртка. Безусловно, я выглядел нелепо. Эмми как-то сказала: «Ад – понятие философское».

  И долго думал об Эмми. Позвонить ей было почти невозможно. Она была в школе. Правда, я мог подделать голос, якобы ее отец срочно просит ее к телефону: что-то неотложное дома. Ее отец – редактор в «ТАЙМС», и всегда говорит с тревогой в голосе в манере, годящейся для передачи самых актуальных новостей по местному радио. Но отложил этот фокус. Всякого рода милые пакости были свойственны Эмми. Да и моя душа была уже по дороге в Вермонт.

  Я любил Эмми Герц. Правда, ее фамилия казалась мне смешной. Она, вероятно, слышала немало шуток, связанных с известной фирмой по прокату автомобилей, но я поклялся себе, что никогда так шутить не буду. Во всяком случае, звонить ей пока не стоило. Позвоню ей из Ротербурга. Ограничусь мыслями о ней, буду помнить номер ее телефона, и все время думать о том, как она должна будет меня обнять и поцеловать. Но обо всем этом я старался не думать до того, как буду готов к путешествию.

  Я пошел на кухню с пилюлями, взятыми в кабинете, но пить их не стал. Решаться на все нужно было трезво, без допинга – самому. Открыв бутылку, я опрокинул ее, и наблюдал, как зеленые и черные капсулы исчезают в пасти унитаза, и действовал решительно и наверняка.

  Выкатив байк из гаража, я направился вниз по дороге. Байк шатало из стороны в сторону, я изо всех сил раскачивался в седле. Портфель отца покоился в корзине над рулевой вилкой. В этом путешествии по свету со мной не было ни провизии, ни лишней одежды.

   В конце концов, я подпрыгнул в седле с чувством беспечной храбрости. В этот момент появившееся из-за облаков солнце ярко заслепило в предзнаменовании удачи. Я еще раз качнулся, гоня по улице, и ехавшая мне навстречу машина заморгала фарами. Осознав, что лечу по встречной полосе, я опомнился и засуетился. Переднее колесо со скрежетом юзануло в сторону, и я подумал: «Вот смешно – путешествие в Ротербург!» Собравшись свернуть в сторону, опомнился, подумав об отце, и закрутил педали снова. Перед глазами уже раскинулся Монумент. Я знал, что должен ехать, и ничего не сможет меня остановить – НИЧЕГО!

  И теперь я огибаю Монумент и пересекаю район перед Эйсвелом. Указатель на этой стороне дороги показывает на ««Эйсвел Ротари Клуб». Встречи каждый понедельник в полдень». Еду лишь четыре или пять минут. Ноги больше не чувствуют сил. Они устали, и спина ноет от боли. Я не в порядке. И если честно, то в нем никогда и не был, к превеликому удовольствию Эмми Герц. Она очень не любит парней с большой мускулатурой.

  Кручу педали на зло усталости и боли, стремясь добраться до Ротербурга. Всасываю холодный воздух. Он щекочет в легких. Лоб потеет. Я сдвигаю шапку назад и натягиваю ее на уши. Каждая миля дается мне с трудом.

  «Так держать», - говорю я себе. – «Так держать… каждая миля… на следующую столько же времени, сколько и на предыдущую…»

  И внезапно бесконечный подъем заламывается вниз, и ноги без усилий накручивают сумасшедшие обороты, байк несет меня под гору, и я даю себе волю объединиться с ветром и парить над дорогой. Внизу красивый берег, за которым широко разбросан Эйсвел.

 ТАРЕ ОZК001   0930    date deleted T-A.

 Т:        Доброе утро. Меня зовут Брайнт. Мы должны побыть некоторое время вдвоем, наедине…

                        (пауза 5 секунд)

А:          Доброе утро.

Т:          Будем непосредственны? Я хочу знать, готов ли ты. Чем раньше начнем – тем лучше для тебя.

А:          Я не знаю, с чего начать.

Т:          Во-первых, расслабься, и позволь течь мыслям свободно. Не думай о времени, спешить тебе некуда. Уйди, если хочешь, в свои самые далекие воспоминания.

                         (пауза 8 секунд)

А:          Не ясно – только некоторые ощущения.

Т:          Дай им проявиться.

                        (пауза 5 секунд)

А:          Та ночь…

Т:          Расскажи мне о той ночи.

А:          Когда я родился в ту ночь. Это значит… человек… человеческое бытиё вошло в мою реальность. И до того – ничего. Или те ощущения… снова… свет… запах… запах сирени… духи… духи моей матери… от нее всегда ими пахло. Ничего больше. И эта ночь…    

                        (пауза 12 секунд)

Т:         Расскажи мне об этом.

  Он был в постели, простыня скомкалась вокруг него, его тело было горячим, глаза напоминали сырые луковицы, а голова болела. Он вскрикнул раз, другой, глухо, вслушиваясь и ища ответ, и повернул голову к двери. Дверь была приоткрыта, слабый свет искоса побивался извне. Он извивался в постели, пытаясь что-то расслышать. Он всегда ворочался по ночам и часто слышал шорохи в спальне родителей – всякие странные и, вместе с тем, приятные, мягкие звуки, когда его родители были вместе… шорохи мягких шерстяных животных, скорее даже плюшевых. А он всегда спал с медведем Битти и поросенком Покки – со старыми друзьями. Отец говорил ему: «Эй, парень, ты до старости будешь спать со своими игрушками…» А он знал, что отец шутил – он никогда не оставит своих друзей. Во всяком случае, мать могла сказать: «Нет, ему давно уже не четыре…» Нежность в ее голосе и ее духи, так похожие на весеннюю свежесть…

  Позже он уже не спал в обнимку с поросенком Покки – со своим любимцем, упрятанным в коробку. Но что-то хранило тревогу и иногда не давало ему спать. Из полумрака этого дома он различал голоса отца и матери. Они давно уже звучали в ночи не мягко, не шурша, а довольно громко. И даже не столько громко, сколько грубо. Они говорили шепотом, их голоса скреблись в ночи и во мраке. И он слышал, мать говорила: «Чш… Мы можем разбудить его…»

   Он затихал, как неподвижный Покки.

   Кровать скрипела в другой комнате, и он слышал, как отец босяком приближался к его двери. Крупная фигура перекрывала отблески света. Затем шаги отца удалялись, свет снова проникал в его комнату, и ребенок чувствовал храбрость и ум, оставляя в дураках своего отца. Он хотел рассказать Покки, какой он умный, но не осмеливался пошевелиться. Он вслушивался не только ушами, но и всем своим нутром.

Т:       Что ты слышал?

А:      Я не уверен, что вспомню. Не знаю: так ли точно я слышал слова, или так ощущаю это сейчас. Оно похоже на пустой космос – не знаю, как описать все это на куске бумаги. Я еще ничего не знал, а лишь догадывался. По крайней мере, они говорили обо мне. Более того – о том, что со мной делать. Меня охватывала паника, и я начинал плакать. Но громко плакать не мог, чтобы они не услышали.

                           (пауза 5 секунд)

Т:         Почему ты паниковал?

А:         Не знаю точно. Они будто хотели избавиться от меня. Я слышал, как мать говорила: «И что мы ему скажем?» А отец отвечал:  «Это неважно, он еще мал, чтобы самому позаботиться о собственном счастье». Действительно ли я его слышал, или это лишь ощущение того, что он сказал бы обо мне? И тогда они начинали о поездке втроем, а я не хотел покидать тот дом, где было приятно и тепло, и где по возможности они всегда были вместе.

Т:          Ты помнишь эту поездку?

А:          Снова не очень. Я помню, конечно… автобус, противные запахи выхлопов. Дорога виляла как змея. Ветер шумел за окном. Ощущения… много багажа… лица… отцовские сигареты… дымом, в действительности, не пахло, но запах спичек, серы… странно…

                             (пауза 6 секунд)

Т:           Что странно?

А:           Я всегда знал два запаха: духи матери и табак – отец всегда пах табаком или дымом, или спичками. Но после той ночи, после поездки на автобусе я больше не связывал его с этими запахами. Он не курил. Я больше никогда не видел его с сигаретой во рту. Однако от матери все также пахло сиренью.

Т:            Ты помнишь еще что-либо кроме той поездки?    

А:            Не особенно. По большей части, настроение, ощущение той поездки, как если бы…

Т:           Как если бы что?

А:          …в окружении привидений… было страшно, но не как в необитаемом доме, едущем  по дороге. Но это было… мы, словно были гонимы, как бы убегали. Оно смотрело нам в след… печально смотрело, и лиловые полумесяцы под его глазами... печально… и автобус летел сквозь ночь…

                          (пауза 15 секунд)

Т:            Еще что-нибудь?

А:            Мы ни разу не вышли наружу. Несмотря ни на что я думал о доме. Мы были в разном доме. В разном пространстве. В разной ауре этого дома. Успокаивался ветер, становилось не так холодно, и мы были вместе – мать, отец и я, но всегда порознь.

Т:           Как это проявлялось? Твоя семья двигалась с места на место. Но не так далеко. Ветер стихал, когда вы устраивались. Множество семей меняют место жительства. Человека иногда перемещают по работе. Наверное, и твой отец…

А:           Может быть.

Т:           Почему ты колеблешься? Ты что-то находишь непонятным?

А:           Да.

Т:           Что?

А:          Я не знаю.