Читаем Наш знакомый герой онлайн бесплатно

Тогда Горчакова ничего еще не знала. Узнала она гораздо позже. В тот день, когда она узнала, у нее случилось много событий, и «Львиная доля» стала в их ряду последним. События дня, когда Горчакова услыхала о романе Иванова, сами по себе достойны упоминания, потому что в известной мере отразились впоследствии на разгадке тайны.

Как замечала Горчакова, человеку, озаботившемуся какой-либо мыслью, жизнь обязательно подает знаки, помогающие с этой мыслью справиться. Надо только уметь угадывать эти знаки. Предположим, у тебя есть мысль, есть характеры, нет только сюжета. И вдруг старушка в очереди говорит другой старушке: «Екзамены сдал за десятый класс. Отличник. Все как у людей. Гриппом заболел, горячка с ним, бредит. Все Машу зовет. Какая такая Маша? Господи Сусе! Она-то в седьмой класс только перешла, ростом махонька, ну как пуговица с порток. А он в ее влюбимши, а? Что делается-то…»

«Он в ее влюбимши», хоть она «махонькая, как пуговица с порток», и перешла всего-навсего в седьмой класс. Вот и все.

— Как его зовут? — забыв про приличия, спросила тогда Горчакова.

— Никитой, как же еще, — с перепугу ответила старушка.

Правильно. И зовут его так, что лучше не придумаешь. В имени все — и принадлежность к определенному поколению, и вкус родителей, и воспитание.

— А ростом небось каланча?

— Каланча, каланча, а то как же. Это она махонькая…

Вот так родился Никита. Потом Маша. Потом их семьи. Потом их взгляды. Потом противоречия. Потом любовь. Вслед за любовью — доброта и злоба окружающих. Низкие души, бьющие в барабан пошлости: «Ну и молодежь пошла», высокие души, которые спасаются от глупости и старости острым чувством причастности к юной любви.

А за кулисами она, Горчакова, уже понимающая, что такая любовь — это тот самый вечный двигатель, который совсем не там ищут научные графоманы. А потому высокая любовь всегда трагична, — против правды не попрешь. И Горчакова прощается с Никитой в тот момент, когда он, один против троих, вооруженных заточенными спицами, стоит, прижатый к каменному надгробию в Александро-Невской лавре. Почему он пошел против этих троих? Потому что они только что, на его глазах, унизили человеческое достоинство. Иностранец спросил у них о могиле Чайковского; где могила, они не знали — что им Чайковский, — но зато, пользуясь тем, что человек не понимает по-русски, стали над ним глумиться. Они глумились с очаровательными улыбками, обнажающими белоснежные зубы хорошо кормленных дебилов. Иностранец ушел, очарованный милыми детьми. А Никита… Почему не ушел Никита? А потому, что он любил Машу. Истинная любовь питается благородством, это закон жизни, а потому — закон литературы.

В тот день Горчакова, поставив последнюю точку, простилась с Никитой.

«Над вымыслом слезами обольюсь…»

Вот что случилось с ней в тот день. Она похоронила друга, нет, даже не друга, а свое дитя.

Стало как-то печально и скучно. Литература как любовь. Не случайно же название «роман», принятое и там, и там. Начинается все с яркой, обезоруживающей случайности, потом — мечты и замыслы, а в результате — печаль, потому что прекрасные замыслы если и выполняются, то с таким тяжелым, таким грязным прозаическим трудом! Но любишь и за труд, и за трудность воплощения. А впереди все равно разлука…

Теперь можно уже было подключать телефон, начиналась собственно жизнь, которую, как с горечью отмечала в последнее время Горчакова, она любила уже меньше, чем труд.

За время напряженной работы квартира превратилась в хлев, но холодильник, к счастью, был полон. Заботились Кира и Галка, подруги чуть не с первого класса. Горчакова не только спокойно принимала их помощь, но делала это с радостью. Она не боялась, что за любовь друзей надо расплачиваться. В конце концов, сама она тоже могла пригодиться другим. Иногда все, что требуется от друга, это всего лишь навсего выслушать кого-то, только выслушать по-настоящему, забыв о себе. А это она умела.

Сразу начала несколько дел — замочила белье, вымыла половину коридора, поставила вариться суп. Но тут с улицы явился кот, который всегда исчезал, если чувствовал, что хозяйке не до него. Кот этот был какой-то загадочный: иногда казалось, что это вовсе не кот, а инопланетянин. Если, например, Горчакова его не кормила по причине отсутствия еды, он уходил на улицу, довольно далеко от дома. Там он садился возле рыбного магазина и глядел на выходящих оттуда умильным взором, не уклонялся от ласк, за что его и кормили. Но всегда возвращался домой. Мало того: приносил хозяйке огрызок колбасы или куриную ногу. Иногда Горчакова надеялась, что кот ее любит. Спал он у нее на голове, спихивая с подушки. Среди ночи начинал орать, сообщая, что и в эту ночь у него назначено свидание. Именно с такого свидания он и явился сейчас. Чесался как одержимый! Опять блохи! Пришлось все бросить и заняться мытьем кота. Он орал, но не царапался. Каким-то образом понимал, что мытье ему на благо.

После кота Горчакова вспомнила про сапоги. Сапоги ей купил муж Киры Сережа. «Деньги отдашь, когда будут, взял с машинных». Кира с Сережей уже лет сто копили на машину. Сапоги были чудесные. Вместо подметок — шины от трактора. Да и сами сапоги были похожи на маленькие красные трактора. Примерила их, и не захотелось снимать. Решила испытать сапоги на прочность: вымыть в них пол — промокнут ноги или нет?

Из ведра с грязной водой торчала башка кота. Ну, не чудовище ли? Пришлось его перемывать.

Телефон не звонил. Вот так мы всегда — воображаем, что всем нужны, отключаем телефон, а выясняется, что могли бы и не отключать. Или не включать. А почему, собственно, такая горечь и такие обиды? Что, разве ждала кого-нибудь? Кто-то тебе чем-то обязан?

Никиту вот только жалко. Зря его убила. НИКИТУ НАДО СПАСТИ. И вообще, что-то написалось не так. Но что, что?

Мокрый кот нырнул в чистую постель. Прохиндей.

До чего же удобные сапоги — спала бы в них. НАДО СПАСТИ НИКИТУ. И пускай говорят, что сентиментальщина, Диккенс. Горчакова обожала Диккенса. И пускай говорят, что пишешь для пэтэушников. Это не так уж мало. Раз не сумела завести кучу детей, так хоть для чужих пиши. По Ксеньке тоска смертная, вместе тесно, а врозь… Испортила девку, свое подобие вырастила, мать-одиночка чертова. Красивая девочка получилась, а ухватки все твои — несчастный огрызок женщины. Раньше хоть молодость была, молодость глупость оправдывает. А теперь… В молодости казалось, что если красоты и воспитания негусто, то из этого прямо-таки богатая душа и разум следуют. Нет, душа, конечно, была, но вот с разумом напряженка. А НИКИТУ НАДО СПАСТИ. Но кто же спасет его, кто? А если папаша? Он мужик неплохой. Мужчины стали слабые, защищать их надо. Иногда в бабьей компании, в больнице там или в бане, такого от бабья наслушаешься, что краснеешь от стыда. Бедные мужчины. Беспомощные. Себя Горчакова тоже причисляла к мужчинам, потому их и жалела. Женщины не получилось. И зима катит в глаза…

НИКИТУ НАДО СПАСТИ. Год с ним провела. В лицо бы уже узнала.

Но чего, чего все-таки не хватает? Кажется, история получилась довольно частная, вот в чем дело. Нельзя намеренно занижать уровень. А ведь правильно упрекают, что пишешь для пэтэушников. А надо для всех. Юношеская, подростковая литература? Так напиши «Подростка», дура, как Достоевский.

Черта лысого ты роман написала. Это не роман. Это материал. Всего лишь. Бросить в долгий ящик, забыть о нем, отключиться. А потом ворона в клюве принесет решение? А что — и принесет. Надо только думать, думать о деле.

Раздался звонок. Поглядела в дверной глазок, оставшийся от прежних жильцов квартиры. Глазок — это, конечно, мещанство, но если ты одна летом в пустой квартире…

За дверью, стояла хрупкая, обвесившаяся волосами девушка. Вот и гости. Открыла дверь. Девушка превратилась в Маугли, Вождя обезьян.

— Я не помешал? — спросил Маугли.

Естественно, не помешал. Вот уж кому Горчакова всегда была рада.

— Чего не заходил?

— Да так, тусовался.

— Есть хочешь?

— Как Мальчиш-Плохиш.

На Маугли, как всегда, было сто одежек и все без застежек. Когда он остался в какой-то уже совсем последней безрукавке, Горчакова увидела, что руки у него в кровоподтеках.

— Это что?

— А, стремная ситуация… Но и я ему ушко порвал.

— Ты что? Ты же пацифист.

— Да, пацифист, но не пофигист.

— А что такое пофигист?

— А это тот, кому все по́ фигу. Я увидел у него на куртке вот это. — Маугли разжал ладонь. На ней лежал какой-то значок. — Погляди, погляди, что я у него отхватил.

На значке была изображена свастика.

— Женя, — очень серьезно спросил Маугли. — Ты можешь объяснить мне, как же это так? Женя, ты должна знать, почему бывают такие… Какой-то сопляк, прикинутый как на продажу. Ему всего-то лет семнадцать. (Маугли было уже восемнадцать.)

— Слушай, Маугли, мы с тобой тысячу раз говорили об этом. И до нас говорили об этом люди поумней нас.

— Что подлость безгранична?

— Не подлость. Глупость.

— Да. Он тоже знал об этом. — Маугли протянул Горчаковой том Платона. — Спасибо. В кайф пошло. Мне этот мэн подходит, этот ваш дед Сократ.

Судя по тому, как Маугли ел, домой он не заходил.

— В Тарту тусовались, — объяснил он. — Меня с эстрады несли на руках, — похвастал, не удержавшись.

— Как домой добирался?

— Ментура позаботилась. Посадили в поезд. Ты же знаешь, со всеми можно договориться. Главное, не надо думать, что человек человеку дурак.

— А нахождение в общественном месте в непристойном виде?

— Ха! Кроме моего Почтеннейшего, все знают, что мы, хиппи, люди приличные.

Горчакову внешний вид Маугли не шокировал. Вот ведь как летит время — хиппи уже умиляют, как бабушкин граммофон.

Маугли ел быстро, аппетитно, но удивительно пристойно и изящно. И одежда его, несмотря на внешнюю, кажущуюся неряшливость, была всегда чистой. Сегодня от него пахло железнодорожной гарью — это был любимый запах Горчаковой.

Маугли не пил, «колесами» не увлекался, но, однако же, Горчакова не хотела, чтоб ее дочь Ксюшка жила жизнью Маугли, потому что вот уже четыре года у Маугли фактически не было дома. То есть дом был. Квартира из четырех комнат. Но там жили Почтеннейший и запуганная им женщина, мать Маугли.

Первый раз Маугли бежал из дому в пятнадцать лет.

— Почтеннейший сказал, чтоб я постригся. Или дом, или волосы. Вообще-то было жарко, и я сам подумывал постричься. Но если вопрос ставят так…

Маугли бежал из дому и волосы с тех пор не стриг. Волосы, как ни странно, не делали его женоподобным. Только издали или в этот дурацкий дверной глазок его можно было принять за девицу. А уж когда он брал гитару…

Ко вкусам Горчаковой Маугли относился снисходительно, а потому пел то, что она просила. Дом задрожал от «Славное море, священный Байкал…». В какое бы время дня и ночи Маугли ни запел, жалоб от соседей не поступало. В голосе этого маленького, как сжатая пружина, юного мужчины было столько силы и страсти, что никто даже спросонья не мог спутать его с загулявшим малолетним хулиганом. Маугли завораживал.

Тысячу раз Горчаковой приходило в голову отправиться к Почтеннейшему и сказать ему: «Оставь парня в покое, дурак. Дай ему петь, и все скажут тебе спасибо». Но сделать этого она не могла, потому что не знала, где живет отец Маугли, даже как его фамилия.

— Имена ничего не значат. Я — Сергей. Но какой я Сергей? Если я кому подхожу — то Маугли.

Друзья Маугли намекнули Горчаковой, что своей конспирацией Маугли оберегает ее от Почтеннейшего, который имеет обыкновение врываться к тем, кто не гонит его сына, как паршивую собаку, и устраивать там «разборки». Маугли же предполагал, что Горчакова и сама может отправиться к его отцу.

— Вообще, Почтеннейший хочет добра, — говорит Маугли, — он совсем не какой-то там угарный монстр. Он меня и на работу устраивал…

— Куда?

— Лед колоть во дворе его конторы. Там здоровый коллектив, говорит. Я месяц колол лед, но никакого коллектива не встретил, кроме одной стремной бабули. Она обвинила меня, что я пропил лом.

Хорош Почтеннейший, хороша его система: труд как наказание.

Маугли пел. Рокотала гитара.

От широты и страстности песни росло сердце. Когда Горчакова слушала Маугли, ей казалось, что она вся становится сердцем. Иногда даже плакала, хоть заплакать для нее было делом почти немыслимым. А ведь слезы так лечат! Со слезами выходила вся дрянь будней, оставалась счастливая, доверчивая любовь ко вся и всем. Маугли был колдун. Добрый. В нем как-то чарующе соединялись врожденная добрая отвага и ранний опыт, вдумчивая, не по годам, начитанность.

Она сварила кофе.

— У Почтеннейшего дела плохи, — сказал Маугли. — Поперли его из райкома. Что он будет теперь делать? Ты не думай, он совсем не такой плохой. Я его уважаю. Когда он был директором, его весь комбинат уважал. Он просто не понимает… Он не знает, что люди могут и должны обо всем договориться. Мирно. Меня вот мент спрашивает: «Ты откуда?» Я говорю: «Из Ленинграда». Он мирно, я мирно. И ведь заметьте, он по-русски не так чтобы очень. В Тарту это было. Но ведь понял. К кому-то сходил, раз-два — готово. И мы с моей невестой с песнями едем в поезде домой.

— С какой это невестой?

— С моей невестой. Через неделю в загс идем. Только… Я тебя не зову. Почтеннейший переживает, а потому может такой стрем устроить… С моими обезьянами где сядешь, там и слезешь… Но если он узнает, что и ты ко мне отношение имеешь… У него одна девчонка из класса писательницей стала, так он бы вас всех растерзал. Дура, говорит, каких свет не видывал. Уши у нее как лопухи. На шею ему вешалась. А я так думаю, что он сам… ну… не совсем умный. С удовольствием бы посмотрел на ту тетку.

Горчакова поняла все мигом.

— Как твоя фамилия, Маугли? Как  е г о  фамилия?

— Зачем тебе? — подозрительно вскинулся тот, но со свойственной ему чуткостью понял вдруг все разом. — Николаев… Николаев Владимир Иванович.

— Вот и смотри на тетку.