Читаем Наш Современник, 2006 № 01 онлайн бесплатно

За кладбищем были свалка, дорога, забор, красные особняки.

Кладбище лежало внизу, а особняки стояли на взгорке. Их разделял, как Стикс, овраг, наполненный мусором — строительным и кладбищенским. Пустыми глазницами взирали на это безобразие чисто вымытые окна особняков. Все это были резиденции, хозяева здесь не жили. А может быть, их оскорбляло соседство кладбища. Ходили слухи, что его скоро снесут, построят здесь фитнес-центр.

Тренажеры, сауна, бассейн.

Звонарев оглядел последний раз могилы отца и матери. Ну вот, прибрался, поправил, все в порядке. До свидания, мои дорогие! Он положил грабли на плечо и пошел в обратный путь.

Здесь, у бетонного кладбищенского забора, еще покоились с миром пожилые люди, а вот выше, на большой “новой территории”, лежал только “молодняк”: 16, 17, 18, 19 лет… Наркоманы. Проститутки. Самоубийцы. Неудачливые “братки”. “Удачливые”, то есть побогаче и постарше, лежали у главного входа, придавленные роскошными мраморными памятниками самим себе.

Звонарев шел по узкому проходу, с надгробных плит на него глядели полудетские лица. “Незабвенному Руслану”, “Танечке, самой дорогой и единственной”… Он не знал этих людей. Не знал и не мог знать. А вот прежде дети и молодые умирали настолько редко, что ему была известна история смерти каждого из них, похороненного здесь. Этого ударило током, этот утонул, этого сбила машина… Таких могил была дюжина на все кладбище. А сейчас…

Перед тем как свернуть на центральную аллею, Звонарев оглянулся на мрачно темневшую громаду особняков. В кронах кладбищенских деревьев кричали вороны. Над шпилями, островерхими крышами домов разлеглось облако в виде развратной, раздвинувшей пухлые ноги женщины. Она повернула к нему лицо и открыла мутные глаза. Тотчас по облаку пробежала ниточка молнии, запахло спичечной серой, разом стемнело, в темноте родился образ грома. Он плыл в страшной тишине, давил на сердце чугунной тяжестью, а потом совершенно неожиданно, беспощадно, оглушительно, протяжно ударил, отставая от собственного звука. Это было как артиллерийский залп. Звонарев зажмурился, вцепившись в ограду чьей-то могилы, а когда открыл глаза, поселка богачей уже не было. Ничего не было. Только кладбище.

Хлынул сплошной дождь.

Лет за пятнадцать до появления в небе облака в виде голой женщины по Москве прокатилась странная эпидемия самоубийств. Выбросился с 14-го этажа молодой карьерный дипломат. Вскрыла себе вены в ванне молодая, красивая, ухоженная женщина. Застрелился из охотничьего ружья перспективный работник Совета министров. Повесился преуспевающий “засекреченный” ученый. Звонарев тогда работал на “скорой помощи”. Он был там, где беда, а человеческие беды могут рассказать об обществе больше, чем сотни книг, газет и журналов.

Беда изменилась, стала иной, чем в 70-х годах. Беду ожидали. Люди перестали веселиться. Они смеялись только глядя юмористические передачи по телевизору. Жизнерадостны и веселы были только бандиты и кавказцы. Они приехали завоевывать этот город — любой ценой. Раньше убийства были большей частью нелепыми, а теперь убивали с неслыханной жестокостью и изощренностью. Появились вдруг во множестве проститутки. Они были частыми клиентками “скорой”, потому что их избивали в кровь неведомые сутенеры. Стало привычным иностранное слово “наркоман”.

Люди не стали жить хуже, они сами стали хуже.

Появились странные, мерзко пахнущие квартиры: одни были забиты под потолок аквариумами, в коих разводили редких рыбок на продажу, другие — переполнены породистыми собаками-производителями или кошками, третьи — заставлены телевизорами и громоздкими ящиками видеомагнитофонов, на которые переписывали фильмы с энергично, как автоматы, совокупляющимися мужчинами и женщинами, они чмокали, будто ели горячую кашу, и истошно стонали, словно им дергали коренные зубы. Отвратительный гнусавый голос переводил: “Хочешь, я тебя трахну?” — “Трахни меня, сволочь, трахни!”…

На лобовых стеклах машин, преимущественно грузовых, появился портрет Сталина: это была, вероятно, неосознанная реакция протеста на проникающий во все сферы жизни гнусавый голос.

Но никто не знал, что со всем этим темным, ползучим, неистребимым, как тараканы, смог бы сделать Сталин. Расстрелял бы, посадил? Порой сообщали об аресте, а то и расстреле какого-нибудь проворовавшегося директора магазина. Но мало у кого возникало после этого ощущение победы справедливости. Люди смутно понимали, что преступность была лишь следствием надвигающейся неведомой беды, но не понимали, в чем ее причина.

Однажды Звонарев приехал по вызову в “элитный” дом. На двери его был не какой-то там кодовый замок, а редкий в ту пору домофон. В просторном холле помещалась другая редкость — консьержка в застекленной будке.

У дверей квартиры Алексея встретила озабоченная моложавая женщина с опрятной прической. Она с некоторым удивлением оглядела его наряд — парадную офицерскую шинель поверх халата. Шинель эту за две бутылки водки Звонарев выменял у горького пьяницы капитана Мигайло, начальника медсанбата, в котором он проходил военную медицинскую подготовку. Дело в том, что форменные черные пальтишки, в которые одевали скоропомощников, были на рыбьем меху, у Звонарева уже появились признаки радикулита, и он решил утеплиться по заказу шитой шинелью. К тому же и мода тогда была у молодежи — ходить в военных шинелях. Но бравый вид Звонарева, сияние двойного ряда золотых пуговиц потрясли заведующего подстанцией, немолодого плешивого еврея. “Это что тут за белогвардейцы? — возмущался он. — Снимите это, наденьте форменное пальто, как положено”. “В Советской армии нет белогвардейских шинелей, — невозмутимо отвечал Звонарев. — А сниму я ее, когда вы мне выдадите нормальное теплое пальто”. Заведующий упорствовал, но и Звонарев стоял на своем. Помимо тепла шинель давала ему уважение со стороны больных и их родственников. Не просто врач приехал, а военный!

Вот и эта напряженная дама с вертикальной складкой на лбу как-то смягчилась, глядя на его шинель.

— Доктор, — сказала она, — не будете ли вы любезны сначала пройти со мной на кухню? Мне надо объяснить вам некоторые обстоятельства.

— Извольте, — в тон ей ответил Звонарев. Он уже примерно знал, что это за “обстоятельства”. Повод к вызову: “мужчина сорока лет, сильные головные боли”, а жена зачем-то встречает у порога, тянет на кухню. Стало быть, головные боли клиента — от пьянства. Но по телефону об этом сказать нельзя: клиент, вероятно, какой-то начальник. Огласка ему не нужна.

В просторной, сверкающей импортным кафелем, никелем и белой мебелью кухне дама усадила Звонарева на диванчик, сама села напротив, сцепив руки.

— Не желаете ли чаю, кофе? — спросила она вместо предисловия.

— Нет, спасибо. Может быть, потом, когда окажу помощь больному.

— Именно о… — она замялась, -… о больном я хочу с вами поговорить. К счастью, вы, как я вижу, бывший офицер, значит, есть надежда, что меня поймете.

Звонарев отвел глаза, прочистил горло.

— Слушаю вас.

— Могу ли я быть уверенной, что наш разговор останется между нами? Поверьте, я в долгу не останусь.

Звонарев поморщился. Как всегда, одно и то же! Чего она тянет кота за хвост? И так уже все ясно.

— Если тайна больного не связана с каким-нибудь преступлением и не представляет вреда для его здоровья, хранить ее — мой профессиональный долг.

— Но вы же должны записать все… в какую-то карту…

— В карте можно написать все общими словами. Но при условии, что мое лечение ему поможет и его не надо везти в больницу. В противном случае я должен писать все как есть, в подробностях.

— Едва ли ему поможет больница… я имею в виду — обычная больница. Может быть, ему нужно даже не лечение, а ваш совет. Мой муж полковник… одного важного военного ведомства. Он ждет высокого назначения. Возможно, скоро он станет генералом. Через несколько дней он должен выехать в командировку за рубеж…

— Послушайте, что вы ходите вокруг да около? — не сдержался Звонарев. — Ведь есть еще и другие больные! Давайте прямо: у вашего мужа запой?

Лицо дамы выразило несказанное удивление.

— С чего вы взяли? Он вообще не пьет.

— Так, — насторожился Звонарев. Интуиция его подвела. — В чем же дело?

— Если бы я знала, в чем дело… — грустно сказала дама. — В четверг вечером он пришел домой, заперся в кабинете, отказался от ужина. С тех пор сидит за столом, глядит в одну точку. Не спит, не ест, не пьет, отвечает, как автомат. В пятницу на работу он не пошел, сегодня тоже. Я вынуждена говорить по телефону его сотрудникам, что он болен. Но я совершенно не представляю, чем!

— Зачем же вы вызвали “скорую”? — с досадой спросил Звонарев. — Надо было обратиться в свою поликлинику — а у него, вероятно, спецполиклиника — к невропатологу… или психиатру. Может, у него просто неприятности на работе?

— Нет, — твердо сказала дама. — Сначала и я так думала. Поскольку он молчит, окольными путями навела справки. Жена его непосредственного начальника — моя подруга. Его служебные дела в полном порядке. Повторяю: он ждет высокого назначения, а через несколько дней уезжает за рубеж. Если, — добавила она тихо, — сможет уехать… Этого-то я и боюсь, что не сможет. Допустим, я вызову своих врачей, и они запретят ему ехать… Что дальше? В той системе, где служит муж, не любят непонятных заболеваний у сотрудников, особенно связанных с нервными расстройствами. Высокое начальство может задержать повышение в должности и звании. Поймите меня правильно… не это для меня главное… но он много работал, чтобы добиться всего этого. Должна ли я ставить под угрозу его карьеру? А если это временный срыв? К тому же мне говорили, что на обычной “скорой помощи” врачи лучше, чем в спецполиклиниках, — в том смысле, что у них больше практики. Может быть, и вы сталкивались с подобными случаями и знаете, как ему помочь?

Обычно Звонарев не возражал, когда больные называли его врачом (для солидности), но в данном случае играть в эту игру было просто опасно.

— Зачем же вы тогда указали такой повод: “сильные головные боли”? Ведь я же не врач, а фельдшер. Сказали бы: “сильные боли в сердце” — прислали бы врача. А еще лучше: “сильная депрессия” — тогда приехала бы специальная психиатрическая бригада. А что я? Я провожу симптоматическое лечение и оказываю первую хирургическую помощь, а в сложных случаях везу в больницу. Или вызываю врачебную бригаду.

— Я не могу говорить “депрессия” по телефону, — тихо сказала дама. — Этот телефон… это не факт, конечно, но может прослушиваться. Своими, — добавила она, заметив удивление в глазах Звонарева, — для безопасности.

— Хм, — почесал он в затылке. — А квартира ваша не может прослушиваться?

— Муж проверял. Говорил, что нет, — коротко ответила дама.

Звонарев задумался. “Попал!” Он знал одно только военное ведомство, сотрудник которого мог разбираться в подслушивающих устройствах — разведку.

— Что ж, — встряхнулся он, — пойдемте к больному, раз я уже приехал. Помогу, чем умею. Ну а если чего не умею, извините.

— Да, — снова сцепила пальцы дама. — Пожалуйста. Я не очень разбираюсь в том, что должен делать врач, а что фельдшер, но вы своей обстоятельностью вызываете у меня доверие. Вы окажете мне любезность, если… — Она расцепила пальцы, открыла ящичек буфета и достала оттуда заранее, видимо, заготовленный, плотный на вид конверт.

Звонарев категорически помотал головой. Не то чтобы он был таким “правильным” — от коньяка, как правило, не отказывался, но денег от больных, пусть и богатых, не брал принципиально: они пахли несчастьем. А эти деньги, от жены полковника военной разведки, отчетливо пахли тюрьмой.

— Но вы нас обяжете… — бормотала дама. — А мы, в свою очередь, могли бы быть уверены, что вы…

— Вы можете быть уверены. Идемте.

Они прошли по блестящему, натертому воском паркету через большую светлую гостиную. У дубовых дверей кабинета дама остановилась.

— Подождите, пожалуйста, я его подготовлю. — Она приоткрыла дверь, скользнула в образовавшуюся щель.

Ее не было минут пять. Звонареву порой казалось, что он слышит сквозь плотно запертые двери ее убеждающий, по-учительски четкий голос и недовольный, низкий — мужа. Но, возможно, это ему только казалось.

Наконец жена вышла — с покрасневшим лицом.

— Пройдите, — коротко сказала она. — Да… одна просьба. Не обижайтесь на него, если…

— …будет грубить? — угадал Звонарев. — Не волнуйтесь — к этому делу я привычный.

Полковник, как и описывала супруга, сидел за столом — лицом к двери, откинувшись на спинку кресла, глядя воспаленными глазами куда-то в потолок. Его правильное, продолговатое, с резко выраженными скулами лицо покрывала двухдневная щетина. Одет он был в домашнюю стеганую куртку с атласными отворотами — Звонарев такие видел только в кино. Первое, что приходило в голову при взгляде на хозяина — это название знаменитой повести Маркеса: “Полковнику никто не пишет”.

Стены кабинета были сплошь заставлены стеллажами с книгами, ковер над кушеткой украшало старинное оружие — сабли, шашки, кинжалы, кремневые пистолеты, ружье с прикладом из дорогих пород дерева и инкрустацией. В простенках между стеллажами и книжными шкафами висели географические карты и большие фотографии людей, по большей части неизвестных Звонареву. Узнал он только человека в гитлеровской форме — легендарного разведчика Николая Кузнецова.

— Здравствуйте, — откашлявшись, сказал Звонарев.

Полковник, глядевший поверх головы Алексея, медленно перевел на него внимательные усталые глаза, но не ответил.

Они молчали, разделенные большим полированным письменным столом, на котором ничего, кроме настольной лампы, телефона, календаря и больших белых рук полковника, не было. Слева от хозяина, на приставном столике, был еще один телефон — с государственным гербом на диске.

“Вертушка”! Или какая-то генштабовская связь, — догадался Звонарев. — Попал!”

— Садись, — подал наконец голос полковник. Он был, точно, низкий, хриплый. — Жена сказала, ты бывший офицер?

— Я, собственно, прапорщик, — пробормотал Алексей. — Медицинской службы.

По лицу хозяина промелькнула тень досады, но он ничего не сказал. Снова над столом повисло молчание. Они сидели друг против друга в полной тишине. Обычно в таких случаях говорят: “Тихий ангел пролетел”, но это была другая разновидность, выжидательная — “Студент за квартиру задолжал”. Впрочем, сам полковник едва ли ждал чего-то от незваного гостя: он изучал его, как какое-нибудь растение или насекомое.

— На что жалуетесь? — отведя глаза, спросил Звонарев.

Хозяин чуть пошевелился.

— У русского человека одна жалоба, — насмешливо промолвил он. — На государство. Государство рушится, а я, понимаешь, жалуюсь.

“А, вот что! — пронеслось в голове Звонарева. — “Некоторые конкретные мысли о государстве”! Шукшинский персонаж, Эн Эн Князев! Нет, не служить ему больше в разведке!”

Полковник вдруг криво усмехнулся.