Читаем Наш мир (СИ) онлайн бесплатно
Наш построенный маленький город, никогда не был профачен запахом бездомных детей или просьбами о лучшей жизни. В конце концов, я просто прятал весь этот сброд, чтобы она никогда не увидела где мы с ней на самом деле живём.
(Все эти убийства, ограбления, изнасилования, нищета, каннибализм).
Мы ходили с ней по чистым большим улицам, гуляли по зеленому парку, ездили на хорошей машине. Люди вокруг либо спешили по своим делам, либо приветливо улыбались. У нас всегда работали больницы, хотя по сути они не были нам нужны – вся зараза аналогично уничтожалась либо была вытравлена на отрешённые районы нашего с ней городка. Моя любовь смеялась, кушала сладкую вату, показывала на картины городских художников, говорила насколько я ей дорог.
Когда она грустила - я рисовал дождь, и мы гуляли под ним. Когда она промокала до нитки и начинала скучать - я создавал солнце и двойные радуги, которые имели намного больше, чем семь скучных цветов, как в обычной реальности. Мы разматывали с ней серпантинные ленточки и путаясь в них, бегали по полю, смеялись, продлевали жизнь наших чувств. Это поле было настолько зелёным и летним, а небо настолько голубым и безоблачным, что нам казалось, будто глаза вот-вот ослепнут от переизбытка цветов. Все окружающие нас краски были переполнены насыщенностью, отличались особой яркостью, врезались в подсознание, придавали нашей крови более живой цвет. Но для неё, для моей малышки, это был привычный контраст, она никогда не видела цвет неба над домами тех, кто болен СПИДом, или раком последней стадии.
А даже если бы и увидела – не придала значения, не разглядела бы ничего, кроме зияющей дыры. У таких людей никогда не будет неба над головой, вместо него – прозрачная пустота. Врачи пытаются помочь таким людям, прописать более дорогие краски, и несчастные, пытаясь выкарабкаться, тратят последние деньги на мнимое спасение. Спустя время, может через годик, другой, они понимают, что слушать доктора было глупо и наивно, ведь краски есть, а красить нечего. Пустоту ничем не заполнишь, она находиться слишком высоко, чтобы произвести замену или сойти с ума, чтобы обманывать самого себя, мол вот оно, красивое какое, как прежде.
Я всегда защищал её от суровой реальности этих серых (серых, для других людей) будней. Она здоровалась с прилично одетыми людьми, улыбалась чистым и опрятным детям, покупала свежие продукты, питалась соответственно здоровой пищей, гуляла по убранным улицам, отдыхала в фантастических местах. В нашем с ней городе не было отморозков, преступников, завистников, безработных и бродяг. Я много работал и вышвырнул весь этот сброд на окраину города, установив после этого систему защиты от проникновения на нашу территорию. За это отвечали, как автоматика, так и определенные люди, которым я поручил следить за неприкосновенностью границ нашего города.
Наши с ней рамки дозволенного были размыты, словно песочная стена после ливня. Мы делали такие вещи, о которых в детских книгах не напишут даже самые отбитые контркультурщики, хотя возможно найдутся и такие. За пределами стен нашего дома была одна жизнь, а внутри дома, в спальне – совсем другая. Кураж, не имеющий формы, ограничения, приличия. И всё это лишь давало пищу нашей системе жизни, подпитывало её настолько сильно, словно это было озеро посреди пустыни.
Я любил её всю, любил до мозга костей, любил от самого её обидного оскорбления и до самого приятного комплимента. И даже если бы мне пришлось отдать руку, или пускай даже две руки, в обмен на жизнь с нею, я бы не задумывался и ответил «нет проблем, давайте, я согласен». Моя любовь всё равно не заметит отсутствия конечностей, ведь мы живём в мире, где нету грязи и слёз, нету вопрошания к богу, равно как и его самого. Мы сами себе создатели и сами можем судить и наказывать. В нашем городе есть только одна важная вещь: наша с ней любовь. Я одариваю заботой свою любимую, защищая её от реалий этого пропащего общества, этой загнившей жизни. Она даже не подозревает об этом, ведь я вложил неимоверное количество сил, чтобы создать идеальное место, очищенное от этих мерзких неудачников, от этих переносчиков заразы и разложения разума.
Но всё когда-нибудь летит к чертям, как бы ты ни старался, ни пыхтел или тщательно продумывал любые варианты развития ситуаций, всегда найдется тот, на кого нельзя было полагаться. Именно так и произошло в тот день, и после этого, мне хотелось раствориться в этом сказочном месте, просто исчезнуть, потому что я не смог дать ей то, что так намеревался. Дать ей охрану, отгородить и вырастить в ней чувство беспечности и идею прекрасного.
Как-то раз мы шли с ней по одной из улиц. Дорога на ней была уложена лучшей швейцарской плиткой, а газоны были настолько ярко-зеленые и аккуратно подстрижены, что казалось словно мы играли в «Sims» или смотрели на 3D изображение. Она держала меня за руку, а я смотрел в отражение витрины, прикидывая, насколько неотразимо выгляжу по стобальной шкале. Она улыбалась, поправляла солнечные очки, весело идя спиной вперед, тянула меня за руки и что-то рассказывала. Это был ещё один хороший день, привычный для прогулки, обычный для повседневной жизни. Я поддерживал разговор, мы что-то обсуждали, шли по направлению к фонтанам на центральной площади, шутили, целовались, оживленно жестикулировали и смеялись.
И тут я начал ощущать, что вокруг всё стало напряжённее. В воздухе начала чувствоваться вонь гниющей плоти. Сначала я не придал этому значение, я по-прежнему шутил, а Настя всё так же дурачилась, я старался не обращать внимания на свои ощущения и странный запах. Но всё это лишь вырисовывало определенную картинку и меня охватила паника – вонь стала отчётливей, и меня почти моментально осенило. Я понял, вследствие чего она вообще появилась. В город проникнул какой-то больной бездомный и находится он очень близко к нам. Мы для него магниты, я тот – кто создал для него животные условия жизни, сгрузив таких же, как и он на закрытую территорию, изредка давая шансы на выживание. Это были трущобы – никому не нужные, забытые, пропитанные смертями, болезнями и нищетой, территории. Я был тем, кто обрёк их на жалкое существование и разнообразные ужасные вещи, которые им приходилось выполнять, дабы выживать. В их мечтах – зажарить меня заживо и поделить на всех, чтобы каждому досталось по кусочку моего жалкого тела.
Я начал крутить головой, пытаясь не показаться странным перед Анастасией, и хаотично перебирать в голове, причины такого провала в системе охраны границ города. Всё, чего я хотел в тот момент, найти ублюдка раньше, чем его заметит моя малышка. Найти и каким-то образом заставить его исчезнуть. Все мои попытки и повороты головы были тщетны, а как оказалось через несколько секунд, я просто не туда смотрел.
В тот момент, когда нищий потянул мою любовь за подол платья, я понял, что кто-то из системы безопасности предал меня, и пропустил это нечеловеческое существо через границу нашей с ней территории. Когда я увидел его, то сразу понял – это начало конца. Ей хватит одного взгляда, чтобы полностью измениться. И в тот момент, когда моя любимая девочка взвизгнула от неожиданности, я пообещал, что отрежу этому ублюдку чёртову башку, а после скормлю её падальщикам на уикенде.
Нищий скорчившись лежал на земле, вцепившись правой рукой в платье Анастасии. Его чёртова рука находилась в паре сантиметров от её белоснежной ступни. Лицо ублюдка было всё усыпано волдырями и угрями, причём они были таких размеров, что можно было подумать, что у него несколько десятков глаз или ноздрей. Он мёртвой хваткой схватился за воздушную ткань небесного цвета платья, и что-то причитал себе нос, брызгая на матовую поверхность плитки кровью и ещё какой-то чёрной слизью.
Настя закрыла лицо руками, пытаясь отгородиться от этого ужаса – ведь она никогда не видела ничего более ужасного, нежели это. Она вообще ничего такого не видела, даже простывшего человека, чего уже говорить о вонючем бомже из трущобы, который пресмыкался за блокадной стеной и жрал трупы своих друзей. Невидимая граница, тщательно охраняющаяся, разделявшая наш городок и болото этих несчастных бродяг, была нарушена.
Я со всей силы двинул ублюдку в лицо, раздавив пару угрей, которые лопнув, одарили мой начищенный до блеска ботинок жёлтым гноем. Руку он так и не отпустил, Анастасия рыдала, у неё начался приступ паники, и мне пришлось врезать каблуком по его морде ещё раз. Не знаю, что на меня тогда нашло, я просто защищал её, просто хотел, чтобы она была девственной в плане нарушений психики, и чтобы её представление о людях не было ни капельки запятнано цветом, который был бы хоть немного темнее светло-серого. Я бил эту лежащую тварь, которая сжимала одеяние моей любимой в кулаке. Я бил его даже тогда, когда его лицо превратилось в смятый блин, по которому было размазано всё содержимое – и кожа, и какие-то хрящи, даже серые с зеленым мозги. Всё это время я тяжело дышал, моя любовь дышала ещё тяжелее, но я и подумать не мог, что всё так случится и насколько невозможно будет потом исправлять эту ошибку.
Он был фактически мёртв уже как несколько минут, а я всё бил и бил. После этого я осматривал свои туфли – каблука в них не было, просто тонкая подошва - я вбил эту деревяшку ему в лицо и похоронил её под его черепом. И после всего этого, небесная ткань лучшего в мире платья по-прежнему находилась в его омертвелой хватке. Мне пришлось аккуратно оторвать кусочек тонкой материи, сжатой в вонючем грязном кулаке бездомного, но если честно, то поначалу я хотел оторвать его руку, эту безжизненную конечность, и скормить какой-нибудь собаке или отдать таким же бездомным ублюдкам, чтобы они её сожрали на ужин.
Но больше всего я хотел построить машину времени, чтобы вернуться на двадцать минут раньше и уехать с Анастасией домой, а после пересмотреть всю систему безопасности и защиты от проникновения низших слоёв в наш город. После этого случая, моя малышка уже не улыбалась, она конечно старалась это сделать, но выходило как-то натянуто, и меня ведь не проведешь, я смотрю на глаза, а они были полны ужаса и печали.
Я говорил… нет, я даже уверял её, что всё нормально, что всё хорошо, и это просто нужно забыть, но она мотала головой, приговаривала что я всё это время ей врал. Ещё она сказала, что всегда подозревала, что в ней живут эти чувства – сострадание, жалость, беспокойство, но она не могла понять, что они значат и когда их нужно испытывать. Моя любовь попросила показать ей других людей – я повиновался. Она попросила излечить десяток из них – я выполнил. Она приказала мне построить монолитные дома для проживания в этих трущобах – я нехотя, но сделал.
После было заведено только такое правило: она просила, а я делал. Лечил, давал еду, жильё, заботу, возможность зарабатывать, возможность тратить. Через год люди, которые раньше жрали голыми руками мёртвых собак и птиц, уже ходили на работу, тратили деньги в магазинах, покупали себе одежду, заказывали еду на дом и смотрели телевизор. Ещё через год я, по её требованию, я построил развлекательные центры, гипермаркеты, дворцы различных видов спорта.
Я смотрел на Настю – она отводила взгляд. Я просил – улыбнись, пожалуйста, улыбнись ради меня, вспомни как было раньше. Она смотрела на меня около минуты, а после шла делать себе молочный коктейль и долго сидела на пляже, смотря как волны приходят и уходят, приходят и..
В одно время мне казалось, что она сошла с ума. Всё-таки испытать такой шок, узнать, что люди бывают не только с улыбками на лице, одетые в хорошую одежду и празднующие дни благодарения в ресторанах. Велика вероятность сдвига в голове, и моя любимая девочка – уже не та, какой была ранее. Я прослеживал маниакально-депрессивное расстройство, хотя и не в такой стадии, в которой нужно бить в колокола и принимать меры. По крайней мере общалась со мной она адекватно, приводя логические доводы, строя двойные и тройные цепочки. Причём она делала это, даже того не замечая и не подозревая о существовании оных, но мне это жутко шло на руку, ведь это был показатель её интеллекта, показатель того, что она всё ещё в своём уме, а значит делает всё осознанно и по своей воле.
Примерно через три года после того инцидента, город трущоб превратился в огромный центр успешных и не очень людей. Площадь его территории была больше площади нашего города, а зданий было в три или четыре раза больше. Но это не был муравейник, нет, людей там было в меру, слишком мало для таких огромных пространств. Настя говорила, что свободные и большие пространства дают право на реализацию самого себя и на реализацию своих творческих идей, а также бизнес проектов, которые аналогично являются чадом творческого процесса.
На протяжении трех лет во мне нарастало бурлящее чувство недовольства, потому что недопонимание между нами достигало невероятных высот. Она была одержима идеей улучшения жизни этих людей, постоянно придумывая всё новые и новые достатки, которые мне необходимо было воплотить в жизнь. Но я не закатывал истерик или каких-нибудь разборок на повышенных тонах, я понимал, - её золотое сердце не позволяет ей сидеть на месте. И пока в её силах сделать так, чтобы люди были счастливы и в полной мере удовлетворены жизнью – она будет пользоваться такой возможностью. Такой уж у моей девочки был характер, такая любящая и добрая душа, которая чувствовала боль даже незнакомого ей человека. Поэтому я просто решил, что буду молчать и делать всё, чего она пожелает. Строить – без проблем, я построю тебе мегаполис, пусть эти псы в нём живут и развиваются. Лечить? Хорошо, замучу сотню больниц, пусть эти людишки никогда не болеют. Дома престарелых, отдыха, спорткомплексы, организация городских праздников, и пожелания счастливого Рождества по почте каждой семье? Конечно! Всё ради неё, главное, чтобы она улыбалась и была счастливой.
