Читаем Наш колхоз стоит на горке онлайн бесплатно

Наш колхоз стоит на горке. Далеко кругом видать.

Глянешь вправо — даль лесная. Глянешь влево — рожь густая. Станешь к югу — речка с лугом. Повернись быстрей на север — вика, мята, просо, клевер. И, конечно, русский лен с четырех его сторон.

Наш колхоз стоит на горке. Он не лучший, он не худший. В чем-то первый, в чем-то нет. Записать в передовой — это будет очень много. Говорить о нем — отсталый, и обидно, и неверно. В общем, наш колхоз примерно, как солдат на переходе. Он пока не прибыл к первым. Он пока еще в пути.

Слава нашего колхоза за холмами — впереди.

Много разного народа населяет наш колхоз. Разве всех тут упомянешь? Разве всех тут назовешь? Люди здесь встают с рассветом и ложатся рано спать. Тут зимой и знойным летом не привыкли отдыхать. Тут кипит всегда работа, чтобы ты и твой сосед был накормлен, был одет. Слава этого колхоза, хоть она и впереди, тесно связана с людьми.

Ну, а люди — это люди. В каждом что-нибудь свое. Люди нашего колхоза — это гордость и беда. Есть великие герои, есть отпетые лентяи, есть ни два ни полтора.

Но конечно, в целом, в общем, наш колхоз на высоте. Если худо, мы не плачем. Не кричим мы об удачах. Мы совсем-совсем не те.

Приезжайте посмотрите — убедитесь в этом сами. Мы и сами ведь с усами. Палец в рот нам не клади. Мы готовы к встрече с вами. Напишите нам о дне. Адрес наш: среди березок, на Российской стороне.

Что же к этому добавить? Что же нам еще сказать?

Приезжайте посмотрите.

Наш колхоз стоит на горке. С горки лучше все видать.

Председатели в Березках менялись, как сны. Просто беда бедой. Можно сказать — наваждение. За несколько лет сменилось их девять. Только приедет один, едва осмотрится, только приступит к работе — смотришь, на смену спешит другой. За ним третий, четвертый, пятый…

Одни уезжали по доброй воле. Других по партийной снимали линии. Кого-то забрали куда-то наверх, то есть люди пошли на повышение. Со снижением тоже были. Правда, последнее реже. Короче, с колхозным начальством история длинная. Как-то в Березках председатели не держались. Хотя и климат в Березках, можно сказать, отличный и люди душевные.

И вот приехал в село десятый.

Был он ни стар, ни молод. Ни худ, ни толст. Голос имел не громкий.

— Савельев, Степан Петрович, — представился прибывший.

Встречали его бригадиры и члены правления. А от рядового народа — старик Опенкин. После каждой подобной председательской встречи Опенкин делал прогноз, надолго ли новый в Березки прибыл. Как он к выводам своим приходил, из каких там примет и поверий, никому не известно. Но не было случая, чтобы старик ошибся. Поэтому на встречи его и брали.

Как водится, первым делом приехавший совершает обход по колхозу: пройдет по селу председатель, заглянет на фермы, на птичник, конный двор, другие осмотрит колхозные службы.

Все ждали, что новый с того же начнет.

И вдруг:

— Где здесь в Березках кладбище?

Где? За околицей. На самом высоком месте. Метрах в двухстах от села. Кто-то когда-то очень давно очень верно тут выбрал место. Гордились раньше в Березках кладбищем. Лучшее было во всей округе. Но те времена миновали. Теперь страшно глянуть на тот погост. Ограда давно разрушена. Ненасытные козы, как волки, бродят. Могильные холмики сникли, осыпались. А половина и вовсе с землей сровнялась.

Пришел председатель на кладбище. Шапку снял, постоял, посмотрел на убогие эти могилы. На кресты, которые вкривь и вкось, на козлиное это стадо.

Ничего не сказал председатель. Молча поклонился земле и ушел.

Вернулся Савельев в село, и дальше начался обычный всему осмотр.

Посещение председателем кладбища, столь неожиданное и непонятное, посеяло в колхозе десятки догадок.

— Может, он из поповского рода?

— Может, умер кто-то из очень близких и он на могилах теперь чуть тронутый?

— Оригинал!

— Ну как? — обращались крестьяне к деду Опенкину. — Надолго приехал в село десятый?

Дед чесал бороду, но с ответом тянул. Необычным поведением председателя он и сам был поставлен в немалый тупик.

Да не везло Березкам на председателей. Не получалось.

Первый, о котором ниже пойдет рассказ, вовсе не самый первый. Первым председателем в Березках был Капитон Захаров. В 1931 году его кулаки убили. Этот же первым просто для счета назван. Первый он потому, что с него и пошли неудачи в Березках, завертелась мельница председательских смен.

Фамилию этот первый носил Топтыгин. Фамилию он оправдал.

Левонтий Михалыч Топтыгин был мужчина огромного роста. Уже заметно в летах. Со сложившимся характером и привычками.

С одной стороны, был мягок, с другой — крут и словно начинен взрывчаткой. Если Топтыгин сердился — отбегай, как от мины, от него на версту.

Впрочем, и мягок — слово не то, просто податлив он оказался на лесть и делал для тех поблажки, кто ходил следом и подошвы ему лизал.

А такие нашлись. Даже в Березках.

В остальном же Топтыгин был настоящий Топтыгин. Возражений никаких не терпел. Мнений чужих не слушал. Довел колхоз до того, что и пикнуть при нем не решались.

Попробовал, правда, бригадир Червонцев, но тут же был скручен в бараний рог. Лишь через два председателя после Топтыгина Червонцев вернулся опять к бригаде. А работник он был исключительный. Человек тоже.

Дед Опенкин и тот пострадал. Однако по собственной неосторожности. Отозвался он как-то недобрым словом о председателе. Кто-то немедленно донес Топтыгину. Опенкин попал в опалу. Единственная работа, которую теперь старику поручали, — это возить на поля навоз.

В общем, словно бы набежала над селом и колхозом туча. И песни при Топтыгине в Березках пропали, и посиделки стали совсем не те.

Дети тоже его боялись. Поэтому матерям достаточно было сказать: «Вот Левонтий Михалыч тебя заберет», — как любой озорник становился сразу шелковым.

«Я поставлен над колхозом», — любил повторять Топтыгин.

Решал все сам. Колхозного правления не собирал. В Березках при нем даже забыли, кто у них в членах правления.

И вот само собою сложилось так, что как бы ни поступил, что бы ни сделал Левонтий Михалыч — это самое верное, самое мудрое. Что бы он ни сказал — то включай хоть в учебник истории, храни на века для потомства. Топтыгин и сам в такое уверовал.

Хозяйство он вел более или менее со знанием дела, но так приглушил людей, что о каком-то развитии, о росте колхоза при Топтыгине нечего было и думать.

Жили со скрипом. Вперед не двигались.

Конечно, долго продолжаться так не могло. Конец Топтыгина был неизбежен. И он наступил.

— Помер Топтыгин, — говорили в Березках. — Скончался естественной смертью.

Вслед за Топтыгиным приехал в Березки Кирилл Матвеев.

У нового председателя наверху, в областном управлении имелась «рука» — то есть кто-то очень его поддерживал.

Впрочем, Матвеев того не скрывал. Скорее, наоборот.

Уж насколько опротивел этот Матвеев даже районным властям, однако трогать его не решались.

Чуть что — Матвеев сейчас же:

— Я тут с одним человеком советовался, так он, как и я, в точности так же по этому делу думает.

А поди докажи, советовался ли он с тем человеком и так ли тот думает.

Правда, как-то в районе чуть поприжали Матвеева. Но тут же почувствовали — верно, «рука» имеется.

А прижать было за что: Матвеев был горьким пьяницей. И если вступал в запой, то это надежно, надолго. Хорошо бы, сидел, отсыпался дома. Однако Матвеев был из других — лез на солнце, на люди.

А ведь пьяному даже море по щиколотку, не то что колхоз Березки. В пьяном виде и любил председатель управлять людьми и колхозом.

— Вы со мной не пропадете! — кричал Матвеев.

И тут же брал непомерные для колхоза обязательства и давал налево и направо невыполнимые обещания.

Любил также Матвеев идти с соседними колхозами на разного рода обмен. Причем всегда несуразный. Менял племенного быка на таратайку. Отару овец — на стол для правления. Молотилку — на старый мотоциклет.

Однако, придя после запоя в здравое состояние, председатель хватался за голову. Человек он был вовсе не глупый. Ездил поспешно в область — к «руке». И самое страшное улаживалось: попойка прощалась, взятые обязательства район пересматривал.

Потом начинался возврат добра из соседних колхозов. Отгоняли назад таратайку — возвращали племенного быка. Отвозили из правления стол и пригоняли назад отару.

Через некоторое время у Матвеева опять начинался запой. Председатель кричал:

— Вы со мной не пропадете!

И все начиналось заново.

История с Матвеевым кончилась враз, неожиданно. Как-то председатель снова поехал в область к своей областной «руке» и к колхозным делам не вернулся.

Потом в Березках узнали, что именно в это время отрубили ту областную «руку». Получалось, что вместе с «рукой» отлетел и Матвеев.

Председатель Посиделкин сам не отрицал того, что он временный. Знали колхозники, что прибыл он к ним в Березки как бы в ссылку. Впрочем, вовсе и не они это слово придумали.

— Ссыльный я, ссыльный, — говорил сам Посиделкин. За что же он ссыльный и на долгий ли срок, в Березках того не знали.

Доброты оказался он редкостной. От этой доброты главным образом и страдали Березки.

Зачастили в колхоз при Посиделкине разные районные гости. Приезжали они поштучно, а то и целыми группами. Основной массой — с августа по октябрь, то есть в сезон урожая.

Особенно гуси боялись этих визитов. Следом за ними шли поросята. С пустыми руками гости домой не ехали.

— Нельзя, нельзя из села без гостинцев. Пусть не думают, что мы тут какие-то бедные, — объяснял колхозникам добрейший их председатель.

Вот и уплывало в машинах, в телегах, в мешках, в корзинах колхозное добро из Березок.

— Печенеги, — говорил об этих гостях бригадир Червонцев.

Сельский всезнайка Федор Кукушкин тут же всем объяснил, что были когда-то такие степные народы и известны они по истории набегами злыми на Русь.

— Печенеги, — соглашались колхозники.

Кроме того, председатель оказался большим любителем всякой охоты. А так как бродить с ружьем по полям и лесам одному вроде и не по сану и как-то неинтересно, то и на охоту снова в Березки съезд. Приезжали люди даже из области. Пальба здесь стояла в такие дни, словно на фронте во время прорыва.

Для подобных охот завел председатель аэросани. Так эти аэросани по всей округе носились, как метеор, и все живое, вплоть до последнего зайца, из Березок как ветром выдуло.

Прошли годы. Уже и Посиделкин в Березках давно забыт, а вот зверь, видать, прошлое помнит: он и сейчас обходит Березки, словно чумное место.

На лето к председателю съезжались разные родственники, а за ними родственники родственников, и далее — друзья и просто знакомые, а следом знакомые тех знакомых.

От разных зонтов и халатов, пижам и панамок здесь рябило до боли в глазах. На речке было тесней, чем на пляже в июле в Сочи.

И снова страдали гуси, снова страдали куры…

А в остальном жизнь в Березках текла мерно. Председатель ждал окончания ссылки. Колхозники ждали окончания председательского срока.

Короче, великое ждание было главным сейчас в Березках.

Рядом с Березками находился колхоз «Дубки».

Жили соседи мирно. Соревновались между собой в труде и приходили часто на помощь друг другу.

В соревнованиях между колхозами то уходили вперед Дубки, то вырывались вперед Березки. Но в итоге была только общая польза.

И вот председателем в Березках стал Рысаков.

В Дубках в те же годы председателем был Галопов.

Между ними тоже возникла борьба за первенство. Рысаков никак не хотел отстать от Галопова. Ну, а Галопов, конечно, от Рысакова. А так как Дубки в то время по всем показателям шли впереди, то Рысаков и бросил свой знаменитый лозунг: «Ноздря в ноздрю!»

То есть чтобы во всем ни на шаг от Дубков, во всем на едином, на одинаковом уровне.

Скажем, отстанут Березки чуть по пахоте — Рысаков тут же снимает всех со всех остальных работ, все дружно идут на пахоту. Смотришь — догнали они Дубки. То же самое повторялось в дни прополки, в дни сенокоса и других колхозных работ.

Правда, в Березках в такое время творилось нечто невероятное. Коровы мычали, оставаясь недоенными, свиньи визжали, будучи не кормленными. Петухи диким криком голосили от жажды.

Зато шли председатели, как кони в одной упряжке. Никто не вырывался из них вперед.

Короче, ноздря в ноздрю.

Тогда, решив обойти все же Рысакова, Галопов стал завышать обязательства. Рысаков не остался в долгу. А так как взять обязательства проще, а выполнить их сложнее, то у председателей начались трудности.

Выход нашел Галопов. Завышение было как раз по маслу. Чтобы выполнить обязательства, Галопов стал покупать масло в других колхозах и даже в других районах. Мало того: отправлял людей в город, и те в городских магазинах скупали для колхоза масло. И его же потом государству сдавали.

Чтобы не отстать от Галопова, Рысакову пришлось повторить то же самое.

Выполнили председатели свои обязательства. Вздохнули свободно. Никто не остался из них позади.

В общем, снова ноздря в ноздрю.

С хлебом было намного сложнее. Тут выход нашел Рысаков. Подчистил он накладные. Подправил, подставил цифры. И сдал как отчет в район.

И Галопов подчистил цифры. И тоже отправил в район отчет.

На отчетах они и попались. Разобрались в районе в тех дутых цифрах. А заодно и во всем остальном. Посадили виновных в тюрьму. Судили. Дали им по суду одинаково, каждому равный срок.

Смеялись тогда в Березках:

— Снова в одной упряжке. Снова ноздря в ноздрю!

С председателем, по счету от Топтыгина пятым, произошла история драматическая. А точнее сказать — трагедия.

В те годы увлекались составлением различных бумаг. Строчились отчеты, справки, сметы, поправки к сметам, добавления к справкам, и даже справки по количеству посланных справок, и даже отчеты по количеству сделанных смет и отчетов.

В район посылались донесения по любому в колхозе шагу, любому успеху, любому вздоху и даже выдоху. В тех местах, где стояли Березки, составление справок затмило все. Колхозы даже вели между собой борьбу за первенство в этом деле. Лучшие из них награждались.

И пятый не видел других для себя задач, как вовремя, подробно и четко ответить на любой приходящий в колхоз запрос.

Иными словами: председателем стал он отчетным, бумажным. Не председатель, а писарь, каллиграфист. Выводил он буквы и цифры действительно здорово.

Весна. Природа кругом в цветении. Журчат ручейки у Березок на тысячи разных тонов. Дуют весенние теплые ветры. А небо такое синее, такое уж синее, словно на его обновление потрачена вся на земле лазурь. Самое время думать о севе. Некогда думать пятому.

Пятый сидит пишет свои отчеты.

Осень. Идет она по лесу, по полю. Длиннее ночи, короче дни. Самое время о том подумать, где разместить, как урожай сохранить, какими путями колхозный доход умножить. Некогда думать пятому.

Пятый сидит пишет свои отчеты.

То же самое с ним зимой.

И даже летом, в самую страдную пору, некогда пятому выйти в поле.

Пятый пишет свои отчеты.