Читаем Наш берег онлайн бесплатно

С моря полз густой солоноватый туман, заполняя тундру...

Трудно и опасно человеку неопытному передвигаться сейчас по снежной пустыне. А Настя спокойна. Что туман! Сколько раз косматые пурги набрасывались на нее вдали от жилья, и Серый всегда выводил упряжку, куда надо.

Девушка взглянула на любимца: пес странно себя ведет. Учуял что-нибудь? Вострит уши, принюхивается к сырому воздуху...

— Чего ты, Серый? — Настя потрепала собаку по голове.

— Ы-ыы... Ы-ыы... — тихо скулит вожак, убеждая хозяйку, что имеется повод для волнения.

Настя прислушалась. Далеко-далеко, над морем, гудит мотор.

— Вроде что летит-едет? — удивилась девушка.

Шум мотора рос — он уже где-то над головой. Жаль, в тумане ничего не увидишь...

Погудев над тундрой, самолет, как казалось, поднялся выше и повернул назад.

— Однако, неладно с ним, — вслух подумала девушка.

День-деньской пропадая в тундре, она, как все здешние охотники, умела беседовать сама с собой, с лохматыми лайками, со следами песцов. Иначе бы, пожалуй, вообще говорить разучилась.

Настя — внучка известного на побережье песцелова Балагура. Три года назад дед отделил ей от своего обширного охотничьего участка порядочную по размерам площадь. Местность называлась Сердце-Камень, потому что напротив, в море, поднимался из-подо льда причудливой формы островок, похожий очертаниями на сердце.

Каждую неделю Настя объезжает свои владения, проверяет ловушки и капканы. Охотница молодая, но многим мужчинам не уступает. Старается девушка, тундру любит.

Дед Балагур воспитывал внучку как мальчишку. Отец Насти погиб на войне, мать умерла, и старик был ей единственным родным человеком. Сердобольные люди, бывало, укоряли его:

— Ты девчонку не жалеешь. Зачем пускаешь одну на промысел?

— Хы, тоже мне сказали! — сердился старик. — По ее жилам бежит моя кровь. А кто такой Балагур? То-то, охотник.

Настя так пристрастилась к охоте, что после семилетки не пожелала уезжать в райцентр для продолжения учебы. И дед не воспротивился ее поступку.

Появление самолета над Сердце-Камнем повергло Настю в недоумение. Никогда не слыхала, чтобы они здесь летали.

Но долго раздумывать некогда — работа ждет.

— Ты как, весь день сидеть хочешь? — тормошит она Серого. — А па́сти[1] кто за нас глядеть станет? Пошли, пошли, ну!

Серый не шевельнулся. Застыл в напряженной позе, морду — кверху, будто наблюдает что-то сквозь непроницаемую завесу.

Опять возник звук мотора. Ближе, ближе... Самолет, видимо, летел низко над берегом.

Настя испуганно замерла. Ей показалось, что в тумане мелькнуло крыло железной птицы.

— Неужели и вправду заблудился? А если он сейчас упадет?

Но самолет снова направился в сторону моря, и скоро шум его начал глохнуть и вовсе утонул в толще тумана.

Когда ни взгляни зимой на море, над ним висит туман. Подует северный ветер, и массы застывших паров надвигаются на берег, растекаются по тундре. А после вся она покрыта слоем блестящего инея. Какой-нибудь колышек, торчащий из сугроба, превращается в толстый пенек, а сухая травинка осоки — в тальник.

Тундра... Великая страна снегов и ветров!

С первых осенних заморозков до середины февраля солнце здесь не видят. Круглые сутки мерцают близкие пушистые звезды. Желтым фонарем светит охотнику луна.

Зимой песец беспокоен: шастает по тундре, мороз и голод преследуют его по пятам. Выступают различия в повадках этих обитателей заполярного края. Те зверьки, что живут на удалении от берега, снуют по краюшку берегового обрыва, стремясь попасть к морю, — очевидно, в полной уверенности, что там проще прокормиться. А песцы, обитающие у ледяной кромки моря, под обрывом, — те, наоборот, выбираются в тундру, полагая поживиться в ней жирным леммингом.

Приходит срок — долгожданное светило выставляет румяный бочок. С каждым днем оно смелеет, поднимаясь по небу, как по ступенькам. Восхитительная предстает картина, когда тундру заливает красноватый свет новорожденного солнца. Тундра будто окрашена вся в золотую охру.

Теперь отчетлив на снегу рисунок песцовых следов — искусно вышитый узор по белой ровдуге[2]. Обнаруживается, что кое-где зверьками протоптаны дорожки, а в других местах снег лежит нетронутым. Любой охотник раскроет простой секрет: песец ходит по берегу моря, вдоль речек — в глубине тундры ему делать-то нечего. Вот почему ловушки на песца устанавливают возле береговых обрезов, и непременно на каком-нибудь возвышении — любопытный зверек ни в коем случае не минует мало-мальски приметного бугорка без того, чтобы не обнюхать его.

Чувство тревоги не оставляло юную охотницу. Самолет сбился с пути, он терпит бедствие! И она, свидетельница несчастья, не в состоянии чем-нибудь помочь людям, которые угодили в страшную беду.

Внезапно ей пришло в голову, что, наверное, на этом самолете возвращается из Якутска Иван Алексеевич, директор совхоза. Его нынче ожидают, об этом вчера в конторе речь была. Надо поскорее ехать в поселок и сообщить о заплутавшем самолете! Девушка садится на нарту...

— Пать-фуу!

Собаки с визгом рванулись вперед.

— Дах-да-ах! — командует девушка. — Дах-да-ах! Правей, правей!

В совхозном поселке жизнь шла своим чередом. У конторы, как обычно, толпится народ. Колышется рощица оленьих рогов. Табачный дым мешается с паром от дыхания разгоряченных неблизкой дорогой животных. Тут же — белыми, серыми, черными колечками — лежат в снегу ездовые собаки.

Хозяйство «Арктики» велико: в совхоз объединены шесть артелей. В конторе встретишь работников из самых отдаленных бригад. По разным надобностям приезжают: наряды оформить, зарплату получить, с начальством посоветоваться.

Настя, появившись в помещении, ни с кем из присутствующих не поздоровалась — прямо к главбуху Слепцову:

— Директор прилетел из Якутска?

А главбух между тем как раз был занят очень важной беседой: уточнял с зоотехником количество скота, предназначенного на убой. Не придав значения Настиному вторжению, главбух Федор Федорович отвечал рассеянно:

— Иван Алексеевич? Да нет, по-моему. Не видно... Упряжку послали за ним.

Отойдя, девушка стала завязывать шапку. Конечно, директора Захарова не могло быть в поселке. Он в том самолете, который кружит в тумане. Или... Или, может, упал на лед, разбился... Настя беспомощно огляделась. Сидят, о какой-то пушнине, о каких-то оленях разговаривают. А в это время на Сердце-Камне...

Донесся голос Федора Федоровича:

— Пойми, в текущем квартале не одолеть нам двадцати двух процентов... Вот, к примеру, последняя десятидневка...

Настя вернулась к столу главбуха и, оборвав его на полуслове, жалобно попросила:

— Пожалуйста, позвоните на аэродром: где самолет?

Федор Федорович удивился:

— Зачем?

— Быстрей, быстрей узнайте, прилетел он или нет!

Федор Федорович и зоотехник, счетоводы и кассиры — все, кто оказался рядом, переглянулись недоумевающе. Балагурову внучку привыкли видеть тихой и застенчивой. А сейчас ведет она себя, по меньшей мере, неприлично. Мешает деловому разговору, навязывается с пустыми вопросами. И какой ей интерес до этого самолета? Заладила: «прилетел или не прилетел...».

Круглое, скуластое лицо девушки раскраснелось, в глазах слезы.

«Что с ней? Не заболела?» — сказал себе Федор Федорович.

— Давайте тогда, я позвоню, — заявила охотница.

Главбух мягко отвел ее руку от телефона:

— Не надо, успокойся. На аэродроме спросят: кто звонит, зачем. А? Зачем тебе звонить?

Настя пыталась говорить, объяснить что-то, но горло сдавило волнением:

— На Сердце-Камне... туман...

— Наверное, ты из тундры приехала, да? — желая ей помочь, спросил Федор Федорович. — С добычей?

Круто повернувшись, Настя убежала.

— Что скажете? — пожал плечами главбух. — Сама не своя девчонка.

— Видать, головой болеет, — заметил старый оленевод с трубкой... — Ходила, ходила тундрой... — и повертел пальцем около седой макушки.

Девушка направилась к дому Захаровых. «Поговорю с Верой Михайловной...»

Вера Михайловна — фельдшер. Родом она из Рязани, однако понравилось ей в тундре. Давно тут работает. Два года назад вышла замуж за Ивана Алексеевича. Недавно родился у них первенец, сын Алешка.

Появление внезапной гостьи оказалось довольно некстати — Вера Михайловна баюкала малыша, он только-только начал подремывать.

— Что скажешь, Настенька? — спросила хозяйка, не слыша от молодой охотницы традиционного «кэпсээ».

— Я была на охоте — самолет в тумане летает. Я думаю, из Якутска самолет...

— Какой самолет? Из Якутска?

— Я думаю так. Иван Алексеевич...

— Что Иван Алексеевич? Он еще не приехал.

— Этот самолет плохо летал: туда-сюда... Туман очень сильный. Наверно, он заблудился...

— Бог с тобой! Самолет заблудился?

— Надо на аэродром звонить...

— Ну что ты, голубушка! Почему ты думаешь, что Иван Алексеевич на этом самолете? Кто разрешит полет, если видимость плохая?

Настя смущенно примолкла. «А если другой самолет — есть разница? Все равно на нем летчики, люди, какие-нибудь грузы».

— У Сердце-Камня никогда-никогда не летают они, — оправдываясь, лепечет девушка.

Вера Михайловна бледнеет:

— Ивана до сих пор нет... Он должен бы приехать...

Теперь Настя встревожилась за эту женщину. А вдруг и в самом деле напрасно волнует ее?

— Я побегу!.. — засуетилась хозяйка. — Ты, Настенька, побудь с Алешкой, ладно?

Она передала Насте малыша, накинула дошку.

— В контору сбегаю, узнаю что-нибудь...

И Вера Михайловна исчезла.

Заплакал ребенок. Чтобы успокоить его, Настя ходит из угла в угол, придумывая нехитрую песенку:

Но маленькому Алешке не до песен — хнычет. Настя сунула руку под одеяльце: «Мокренький!» Перепеленала малыша, он засопел, уснул. Положила в люльку — вроде и не спал, уставился на тетю чистыми голубыми глазенками, точь-в-точь как у Веры Михайловны.

Стукнула дверь: на пороге возник дед. Долго смотрел на внучку, точно желая убедиться, что перед ним она, Настя, плоть от плоти его, старого промысловика Балагура.

Деда предупредили: внучка «не в себе». Но единственное, что он нашел странным, — Настя нянчилась почему-то с чужим ребенком, прямо с дороги заявилась в директорскую квартиру, не заглянув домой.

Балагур, не проронив ни слова, наблюдал, как ласково ухаживает она за малышом, и думал при этом, что пора ему качать на колене собственного правнука.

Восьмой десяток идет... И-эх, длинная жизнь — как берег Холодного моря, длинная. Всякое, всякое вспоминается. Проворным, неунывающим был в молодости. За веселый нрав и бойкий язык прозвали Балагуром. А жилось трудно, что и говорить! По весне караулили диких оленей у Большой реки. Олени кочевали с юга на север так же, как птицы перелетные. Через реку огромные стада по нескольку суток переправлялись. Пятьсот-восемьсот голов... Глядишь, постоят, постоят на берегу, точно бы в нерешительности, и вот спускаются к воде. Скоро реки не видно — рога, рога. Охотники выскакивают из укрытий, спихивают с берега утлые челны и окружают плывущих животных. Колят пиками, сколько кто успеет. Балагур отличался. Полсотни олешек валил — самое маленькое. И тогда пищи вдоволь! Но потом мясо портилось, сбегались к нему песцы, волки, тучами — воронье...

А как быть беднякам эвенам? Дикий олень и рыба — все питание. Случалось, пропадала рыба в водоемах, голодная смерть шарила по дырявым тордохам[3]...

Настя не ведала горя... Она училась в школе, пела песни, книжки читала.

Как-то с уроков пришла, картошку села чистить.

— Дедушка, — говорит, — как ты думаешь, картошка под землей растет?

— Как большая картошка под землей вырастет? — важно отвечает Балагур. — Наверху, на солнышке растет.

Посмеялась, хитрая:

— Двойку тебе надо поставить!

А после рассказала, что только листья у картошки наверху торчат, но они для еды не годятся. Дед слушал и удивлялся ее учености.

Теперь, стоя перед внучкой в доме директора Захарова, старик Балагур, скрывая свою жалость к ней, спросил строго:

— Почему рано из тундры вернулась?

— Да самолет!.. Слышу, летит он в тумане. В море полетел и опять к берегу. Еще другой раз пролетел... Дорогу он потерял, не иначе. Вон и Иван Алексеевич не приехал. В тумане им земли не видно...

Помолчали. Старик хотел испытать Настю:

— Неужто ты — сколько по тундре ходишь — не слыхала, как лед сильно трещит? Ты людей обманула, они смеяться будут.

— Самолет, дедушка, был! Зачем я стану врать?

Скоро прибежала Вера Михайловна. Она звонила на аэродром, ответили, что самолет никакой не терялся. И Иван Алексеевич через час приехал. По его словам, летели из Якутска благополучно.

За ужином в каждом доме только и разговоров было, что внучка старого Балагура, дескать, приврать умеет. Панику подняла — чуть до района не дошло.

Одни заступались за девушку:

— Э-э, просто у нее в ушах зашумело. Подумала, самолет летит.

— Нет, пожалуй, льдины на море лопались...

Шутники — те свое:

— Девка молодая, здоровая. Ей замуж пора, кровь-то играет — оттого и шум идет. Что угодно померещится!

Никто не поверил девушке, что она вправду видела и слышала самолет, низко пролетавший над морским побережьем.

На исходе ночи Настя уехала досматривать ловушки. Серый повел упряжных старым нартовым следом. Было безветрено и тепло. Ехалось хорошо. Тихо таяла Настина обида.

Диск солнца выкатился за горизонт, когда девушка вынула из пасти чудесного, с первосортным мехом, песца. Любуясь им, не сразу обратила внимание на собачий лай. Приближалась какая-то упряжка.

«Кто бы мог быть? Кажется, дедушкина нарта. Но ведь он вчера не готовился ехать...»

У старого Балагура, действительно, срочных дел в тундре не было — сам он недавно вернулся с промысла и нуждался в отдыхе. Но беспокойство за внучку, которой привиделся в тумане какой-то самолет, вынудило старика собраться в путь.

Дед остановил упряжку, осмотрел песца.

— Удача у тебя, — порадовался. — Знать, день идет богатый.

Проверили вдвоем с десяток пастей-ловушек. Очистили от снега, поправили, сменили залежавшуюся приманку... А Балагур-то угадывал добычливый день! Кроме того красавца, которого вынула утром, больше не было ничего.

«Разве женское это дело — ловить песцов и лисиц, — удивлялись Насте подруги. — Ночуешь прямо в тундре? Одна? И не страшно волков, пурги?»

«Тордох я ставлю... Ружье обязательно беру... Еще «Спидолу» слушаю...»

«Ты-ый!.. А по теплу столько рыбы готовить для приманок! Рыбой завоняешься — женихам носы затыкать, да? Ой, не могу!..»

Насте их не переспорить, поэтому смущенно улыбается. В поселке тоже работа есть — в конторе сидеть или там в новом Доме быта. В халатике белом, с модной прической из журнала...

А в тундре ей привычно. Дедушка Балагур не зря хвастается внучкой-охотницей перед приятелями Кёстюкюном.

Настя не спрашивала, почему дед приехал на Сердце-Камень. Бывать с ним в тундре любила. Балагур, казалось, скидывал на охоте один-другой десяток лет, внучка узнавала его прежним, каким помнила с детства — сноровистым и сильным.