Читаем Народная Воля (СИ) онлайн бесплатно

  ГЛАВА 1

  Поезд покачнулся и вывел меня из полудремы, за стеклом мелькали деревья, поля полные насекомых всех мастей, изредка вдали можно было заметить крестьян, собирающих грибы, ягоды и другие полезные вещи для жизни близ лесов. Небольшая проселочная дорожка тянулась перпендикулярно нашему составу, по ней иногда проходили деревянные, гнилые в некоторых местах обозы, запряженные лошадьми, поводчики их были старыми мужчинами, никогда не видавшие город, а живущие только сельским хозяйством, сначала под рабством, ныне же люди чахли над своим. Подумать только, что ещё относительно недавно многие из них были несвободны, убивались за побеги и воровство с полей, ещё вчера их могли высечь по прихоти хозяина и на потеху его богатым и знатным товарищам. Теперь же, пусть не в полной мере, до этого ещё придется идти, они могут чувствовать какую никакую свободу. Запах перемен, конечно, разносился над их головами, полями и домиками, что стоят на отшибах, болотах и спрятанными сидят под деревьями. Но до великого дня, до освобождения ещё придется подождать.

  Отвернувшись от окна, я посмотрел на уже изрядно забитый сигаретным дымом вагон, смолили здесь практически все, а не курящие попросту жевали табак, благо близ их мест находились плевательницы и все происходящее не было столь омерзительным. Шум поезда, разговоры на различные темы, от политических, до религиозных бились о стены вагона и влетали в уши, сигаретный дым входил в ноздри и забивал собой все пустое пространство. Мозг казалось бы накуривался вместе с остальными и кашель в этих вагонах обычное дело.

  Я посмотрел на Георгия Петровича. Тот полушепотом общался с мужичком лет 50-ти, одетым не по-зимнему легко, в рубашку и легкую дубленку. Георгий Петрович, что-то показывал руками, рисовал стрелки прямо в воздухе, практически пред самым носом собеседника. Последний же послушно кивал и взглядом, всем своим видом внимал рассказу Георгия Петровича. Несколько пассажиров с трубками в руках изредка посматривали на таинственно тихих собеседников, но нечего не говорили. Впрочем и так было ясно, что эти достопочтенные граждане следили за ними. От самой Москвы едут, не скажешь по ним, что традиционные пассажиры третьего класса, одеты вполне себе чинно и благородно, не иначе тайная полиция, а может даже и повыше у них звания. Подозрительными белыми воронами они выглядели на всем пространстве вагона третьего класса, среди ободранных, легко одетых ещё вчера бывших рабами крестьян, они выделялись сильнее всего и ежели бы они были реальной тайной полицией, тогда следовало бы поймать им самих себя, не иначе.

  -Вениамин Алексеевич, извольте"c?

  Ко мне обратился Георгий Петрович, собеседник его встал, почтительно поклонился и ушел в дальний конец вагона, я же наклонился чуть ближе

  -Вениамин Алексеевич, как думаете....пройдет ли все, как мы на то рассчитываем?

  -Знаете, Георгий Петрович...не загадывайте и не говорите особо...Неужели вас Мать не учила?

  Георгий Петрович сконфузился, но все же кивнул и резким, практически нервным движением взял скомканную газету и погрузился в неё. Я же в свою очередь отстранился от товарища и снова вглядывался в виды за окном. А там все по-прежнему, не топтаная Россия, поля, леса, овраги и небольшие селенья, выглядывающие из-за верхушек дальних деревьев, кустарников и небольших возвышенностей. Мимо состава вновь проскакали на лошадях, но на этот раз это не был обоз. Лишь оборванные крестьяне на довольно изможденных, но по-прежнему быстрых лошадях, слегка посидевших местами.

  -Слышали, Вениамин Алексеевич, опять погромы. Не устраивает людей происходящее...стреляют"с

  -Снова?

  -Да,25 смертей, есть старики и дети...сколько же

  -Нечего...осталось немного. Днем больше, днем меньше.

  -Вениамин Алексеевич...ну вот скажите мне, как это можно, по своим стрелять? Они ведь не враги...они ведь...такие же как мы с вами, ваша и моя мать, наши деды, обычные соседи, отчего же власть так сильно их не любит?

  -Не равны мы им, по их мнению. Вот и думают, что можно делать что угодно, власть уже давно привыкла к такому, но раньше...раньше не было отпора, да и столько бунтов не было. Пугачёв разве что по лесам бегал, а толку? Весь успех, что Пушкин написал про него.

  -Да"с, Пугачев действительно смех, но рисуют то его как, не читали ли вы письма его? Ну, по крайней мере так говорят, что письма его рукой написаны.

  -Читал, отчего не читать, интересно, пусть и правды там нет. Даже даты перепутаны, места описаны как будто Пугачев там не несколько месяцев бродил, а никогда даже и не бывал.

  -И я это заметил, но разве народ этого не видел?

  -А кто должен? Пушкин? Он и написал про него, только чтоб грамотные читали и понимали, экой негодяй этот Пугачев, а то что он нечего и не добился, нечего не сделал и просто был пойман, этого они не скажут, этого не напишут там. Все работают во благо мысли правителя, а ежели мысль не сходится, то недолго осталось пошедшему поперек.

  -Но поч...

  Георгий Петрович хотел было сказать что-то, но заметил, что разговор наш подслушивают те самые, подозрительные мужички с трубкой, пуская дым табака, они сверлили своими глазами Георгия Петровича и меня. Следят, точно следят. Я постарался снизить подозрения и просто сказал:

  -А знаете Георгий Петрович, хорошо что Пугачев такой был, нечего не добившийся, власть у нас такая, сильная...не допустила сие действо, так что рады должны быть, что все выдумка на страницах Пушкинской прозы.

  Георгий Петрович вздохнул, послушно кивнул и снова вернулся к чтению газет. Незнакомцы ещё некоторое время сверлили нас взглядами, но все же отвернулись и начали о чем то тихо переговариваться. Внутри конечно я напрягся, ведь остановить поезд они конечно имеют право, схватить нас и передать местной власти, ежели таковая имеется тоже, да и сейчас эти достопочтенные господа могут вытащить револьверы и арестовать нас, но за что? Разговоры это пол беды, доказать им надо, что мы есмь нечто опасное, нечто устрашающее и что то готовящее. Но нет у нас нечего, и знал это я, знал это и Георгий Петрович, знали, мне кажется и полицейские, просто продолжали слежку. Слежка это единственное чем можно развлечь себя здесь в вагоне третьего класса, полного отребья, дыма табака и запаха нечистот. Везли бы мы оружие или может бомбу, то сразу же попались, даже если бы пронесли в салон оные вещи. У полицейских нюх на такое уже настроен, но мы не деревенские простачки и такие вещи проносить с собой не намерены. Сейчас я и Георгий Петрович просто едут в посёлок Саблино, а оттуда вместе с ещё несколькими людьми мы отправляемся в Петроград. Пару дней, думаю, ещё побудем там и наконец, совершим содеянное.

  За окном уже вечерело, через часов 8 мы будем на станции, Георгий Петрович спал, уткнувшись головой в грязное и пыльное стекло, я посильнее завернулся в пальто и продолжал рассматривать дали и природу своей страны, обычную такую, лес как лес, наверняка там, где-то под камнем муравьи, где то близ камня лежит еж и ждет пока муравьи выползут, дальше ходят туда-сюда по веткам различные птицы и поют свои песни, перекликаясь друг с другом, в деревеньках наверно уже готовятся ко сну, зовут детей с поля поближе к огню и еде. Печка греется сама и греет весь деревянный дом. В доме этом спокойно, несмотря на все проблемы обрушившиеся на мир, а мне по прежнему не спокойно на душе, ведь понимаю что...что все неправильно. Неправильно происходит жизнь, моя, граждан и вообще всех, даже этого ежа, что стоит близ камня, даже муравьев под оным камнем. Все идет не так как должно идти, живем мы не чувствуя нечего, завтра может и не будет нас, а толку, что убудет? Что изменится? Да нечего...

  Люди умирают от голода, болезней, избиений. Власть нечего не хочет менять, лишь обогащается ещё больше, все псевдо реформы эти, бред и ширма, скрывающая за собой очередной убийственный приказ. Стрельба по невинным рабочим, стрельба по людям на рынках, аресты в типографии, все это знаки, знаки грядущих перемен и ежели мы, свободные люди, люди народные исправим это, поможет переменам придти раньше, то может...может пустота уйдет?

  Пустота затмевает собой все пространство, как туман накрывающий Петроград, она накрывает и меня. В белой пелене нет больше мыслей, кроме одной,

  в звенящей болью голове лишь она отражается и мигает как огонь свечи: Мы едем туда, чтобы убить Императора.

  ГЛАВА 2

  Поезд замедлил ход, часть курящих пассажиров, уже вставала с мест, держа в руках небольшие чемоданы с немногочисленными вещами. За стеклом прошла небольшая станция, название которой я не увидел, вокруг не было нечего лишь ряд троп уходящих в разные стороны от "тела" сей станции. Я внимательно осмотрел платформу, но никого не увидел. Не было здесь заходящих к нам, не было встречающих, не было никого и нечего, только пыль и редкая листва прыгала по платформе и всей пустой, упаднеческой станции.

  Георгий Петрович проснулся от резкого торможения поезда, глаза его бегали по салону и осматривали выходящих. Удивительно, но один из следящих за ними, также выходил на этой станции, тем не менее, собеседник его и товарищ по-прежнему сидел у окна, уперевшись головой в стекло и относительно громко храпя. Георгий Петрович посмотрел на меня:

  -Странно, знаете"с, если слежка то отчего же раздельно, а Вениамин Алексеевич?

  -Я же откуда знаю, может и обознались мы, просто товарищи едут, один вот...

  Я посмотрел в окно и заметил, что товарищ следящего идет по тропе куда то вглубь леса, уже изрядно отойдя от станции.

  -Один вот ушел, Георгий Петрович...второй спит, ну и бог с ним, какая уж разница, нам ещё не скоро выходить.

  -И то верно Вениамин Алексеевич...пожалуй ещё подремлю, знаете голова так болит.

  Я кивнул Георгию Петровичу, а сам встал с места и направился в тамбур, дабы наконец подышать воздухом куда более чистым и не захваченным дымом табака. В тамбуре стоял вагоновожатый, глаза его были закрыты, да и видно было, что гражданин изрядно кивает носом и ежели не упадет, то будет аки лошадь стоять и спать прямо здесь. Близ окна прошло несколько других вагоновожатых, дыша себе на руки и жмясь друг к другу они обходили состав и проверяли его работоспособность. На некоторых этапах пути может произойти что угодно, вдруг Михайлов и его товарищи снова выйдут в открытую. Выступят с атакой. Убьют притом кого угодно кроме него....

  Я вздохнул и посмотрел на лес, выглядывающий вдали. Вглубь его как раз шло несколько человек, только, что сошедших с нашего поезда, я смотрел на их фигуры пока они вовсе не скрылись среди деревьев и кустарников где то вдали. Мимо окна вновь прошли рабочие, смеясь и по-прежнему грея руки, они поднялись на поезд. Через минуту прозвучал свисток, все вагоны тронулись и поезд, дребезжа, направился дальше. Вагоновожатый, стоящий близ меня лишь пошатнулся, так и не открыв глаза.

  Вернувшись в салон и снова усевшись у грязного, замутненного дымом и пребываниями тысяч людей окна, я посмотрел на Георгия Петровича. Довольно тихо похрапывая, он сидел с повисшей головой и видел наверняка какой-нибудь нный сон. А я...я боюсь спать, сны никогда не приносят мне радости, никогда не приносят мне успокоения. Исключая конечно биологическое, ведь человеку нужно спать иначе можно и умереть, но сны, сны для меня это враждебность, это первобытный страх и ужас.

  Возможно с этим связана старая травма, пришедшая ко мне прямиком из моего довольно бедного, страшного детства, с лишениями и трудностями. Как сейчас я вспоминаю эти обеды, а точнее сказать ужины среди таких же оборванцев, жителей грязных окраин, как я. Мыши, иногда голуби или собаки, с собакой сложнее, она может дать отпор, а наши худые, бледные и слабые детские тела не смогли пересилить бы и самую худую, всеми брошенную дворняжку, поэтому многие собачьего, да и вообще мяса не видели. Зимой уходили, прямо как солдаты эшелонами на небеса, несколько раз видел, как дворники сметали в кучку тела моих, бывших некогда товарищей по несчастью в одну кучку, а затем увозили их на каретах. Хоронили ли их? Этого доподлинно не было известно мне, знаю лишь, что с улиц городов таких убирали, убирали бы и живых, но к счастью нельзя было совершать такое. Я же...я же просто чудом выжил и попал к Кибальчичу, тот выходил меня, обучил грамоте, легкой арифметике и вот я уже полноценный, можно сказать...полноправный гражданин нашей необъятной страны, а ещё вчера я мог есть мышь в подворотне, а может не есть мяса пару месяцев, перебиваясь лишь украденными овощами с рынков. Кибальчич сделал все для меня и я ему благодарен, пусть я не смог спасти его от налета полицейских, но я продолжу его дело, доведу до конца все...и наконец спасу всех, да, спасу это точно, ещё немного и все пойдет по нормальному пути, наконец в конце тоннеля будет свет и счастье, которого не было годами, десятилетиями у меня и многих других обычных людей, да...я стану Прометеем...нет Наполеоном...в общем героем в глазах людей, да только...только убийством ли мне строить дорогу. Отъявленного мерзавца стоит убить, с этим будет согласна мать, чье дитя этот мерзавец истязал, с этим будет согласна выжившая жертва, но некоторые люди не настолько погружены в горе, ситуация, устрашающая всем своим видом их не коснулась и для них это просто преступник, следовательно уподобляться ему не стоит, кровь за кровь это признаки первобытности в нашем обществе, а этого нам только не хватало, но разве не лучше лишить отъявленного негодяя жизни, нежели кормить его и защищать в темнице на территории страны? Не проще ли срубить ему голову? Не проще убрать его с лица земли? Но что чувствует тот, кто совершит это? Очищение? Ему то какое дело...а если дать сделать это горюющим? Это уже совсем кромешный ужас, это будет взрыв, это будет лишение, это будет отрицательным явлением на душе горюющего, а если не выйдет, а если лучше не станет? Будет ли отрицать он то, что стал таким же, пусть даже лишил жизни не неповинное дитя, а мерзавца. Грань эта размыта, неясна для многих, в том числе и для меня, можно ли стать героем совершив убийства? Оправдывая их только тем, что те кого ты убил, этого заслуживали, за ужасные деяния, за пролитую кровь своего же народа? Не стану ли я таким же впоследствии? Не убьют ли героя, по его же примеру, когда он сойдет с ума? Может подобное будет и со мной?