Читаем Нарочно не придумаешь онлайн бесплатно

— Излюбленная тема признанного еще современниками Джона Уильяма Уотерхауса — образы восхитительных дев и роковых прерафаэлитовских дам…

Алан Атуэлл не слушал, о чем говорит экскурсовод. Точнее, не вникал в смысл произносимых ею слов и практически не смотрел на картины, о которых она рассказывала. Ее речь как будто вливалась в него теплым чарующим потоком, а лучистые глаза как магнит притягивали взгляд.

Все в этом удивительном создании, которое при детальном и бесстрастном рассмотрении, быть может, отнюдь не представляло собой идеала, буквально потрясало воображение Алана.

Он пришел сегодня в художественную галерею больше из желания убить время. Поездку в Торонто-Айлендс-парк, расположенный на острове, в котором Алану не терпелось побывать, пришлось отложить на послеобеденное время, так как утром у Питера возникли непредвиденные дела…

— «Я устала от теней», — сказала Леди Шэлотт», — так эта картина называется, — произнесла экскурсовод.

Алан машинально повернул голову, окинул изображенную на полотне даму в розовом платье мимолетным взглядом и вновь сосредоточил все свое внимание на экскурсоводе.

Эта женщина удивительным образом вписывалась в торжественно-захватывающую обстановку галереи. Создавалось впечатление, будто она сама — ожившее на время экскурсии картинное изображение, продукт работы давно отошедшего в мир иной талантливого живописца.

Было достаточно взглянуть на нее лишь раз, чтобы понять: она натура творчески одаренная. Об этом красноречиво говорило ее лицо, в особенности выражение умных блестящих проницательных глаз, которые, как казалось, видят действительность ярче и многограннее, чем глаза обычных людей.

Алан стоял не рядом, а метрах в трех от нее и немного левее. Благодаря высокому росту он смотрел на нее поверх голов какой-то пожилой особы в белых брюках и свитшоте, явно американки, и паренька-подростка с темно-русыми вихрами.

Медные кудри-пружинки, собранные на затылке в хвост, нежные завитки на висках и у лба, не желающие быть утянутыми в прическу, легкий румянец на щеках, алые полные губы с необыкновенно четким контуром, будто обведенные карандашом, чуть вздернутый аккуратный нос… Алану хотелось навеки запечатлеть все это на пленке своей памяти.

Говорила экскурсовод, как и полагается, отчетливо, в меру громко и спокойно. Монотонным бубнением — Алан давно подметил, что этим недостатком страдают немало экскурсоводов, — ее речь не назвал бы даже самый привередливый из экскурсантов. Слушая ее мелодичное меццо-сопрано, Алан испытывал странное умиротворение, подобное тому, которое ему доводилось переживать в далеком детстве при общении с умершей вот уже двадцать лет назад любящей кротко-нежной крестной матерью.

Перед началом экскурсии женщина представилась, но Алан, в первую же секунду попавший в плен ее чар, мгновенно забыл произнесенное ею имя, а может, и вообще его не услышал.

Изабелла, Джессика, Роуз, Диана, Стелла, Корнелия, Маргарет, Сильвия — перебирал он в уме знакомые женские имена, силясь вспомнить или угадать, как зовут это рыжеволосое очаровательное создание. И решительно отклонял все, что приходило в голову.

Поначалу она не видела, как откровенно и с любопытством он на нее глазеет, — была слишком увлечена тем, о чем рассказывала, с особым вниманием выслушивала вопросы экскурсантов и очень ясно и воодушевленно на них отвечала. А потом вдруг в то самое мгновение, когда Алан поймал себя на мысли, что его губы расплываются в умиленной улыбке, и смутился, их взгляды встретились.

Этот миг запомнился обоим как одно из наиболее ярких и впечатляющих событий жизни. Продолжалась их безмолвная беседа буквально секунду, но за эту секунду они успели поведать друг другу о самом важном и сокровенном. О том, о чем впоследствии долго не решались заговорить вслух.

Она отвернулась первой. О ее смущении Алан догадался лишь по немного сгустившемуся румянцу. В остальном ей с блеском удалось сохранить спокойствие, и экскурсия продолжилась в прежнем ключе.

Энн! — не то вспомнил, не то догадался вдруг Алан. Точно! Ее зовут Энн. Энн… Потрясающее имя…

Энн вышла из галереи как обычно в четверть первого. На дорогу до дому у нее уходило около сорока пяти минут, и она предпочитала прогулку поездкам в душном транспорте. Особенно летом, когда на свежем воздухе так хорошо думается, когда вид засаженных разноцветными цветами клумб, звук смеха гуляющих в парке с молодыми мамашами детей доставляет столько светлой радости.

Погодка стояла чудесная: яркое солнце не палило и в паре с легким ветерком заботливо ласкало не прикрытую одеждами кожу. Небо было светло-голубым и словно подернутым золотистой органзой.

Мысли Энн, улыбнувшейся погожему летнему дню, переключились на роман Райнера Фраймана, над иллюстрациями к которому она в данный момент работала.

Густав Клаас… Тридцать лет, мужественное широкоскулое лицо, плотно сжатые губы, глаза с прищуром — нарисовала она в воображении портрет главного героя книги. В бою одет в кованые доспехи, его конь тоже покрыт броней. А щит? Какой формы и какого размера были щиты у германских воинов пятнадцатого века? Надо выяснить…

Внимание Энн отвлекла девчушка, с сосредоточенным видом направляющаяся на своих ножках-сардельках к тротуару, по которому она, Энн, шла.

— Джесси! — раздался откуда-то из глубины парка испуганный женский голос. — Джесси!

Несколько секунд спустя к никак не отреагировавшей на крик и уже ступившей на тротуар девочке подскочила молоденькая женщина лет двадцати двух.

Энн улыбнулась, взглянув на скривившуюся в недовольной гримасе детскую мордашку, и прошла мимо.

О чем я думала? — мысленно спросила она себя. Ах да! Густав Клаас. У него мужественное лицо…

Ей ясно представился человек с мужественным лицом, но вовсе не отважный средневековый воин, а парень с вполне современной внешностью, тот самый, что пялился на нее на протяжении всей сегодняшней экскурсии. Густые русые волосы, прямые широкие брови, продолговатый нос, зачарованный, почти влюбленный взгляд серых глаз…

Почувствовав, что к щекам приливает краска, а грудь наполняет странное ощущение теплоты, Энн качнула головой, желая отделаться от воспоминаний о сероглазом экскурсанте, и усмехнулась.

— Чудак какой-то, — пробормотала она и тут же смущенно оглянулась, вспомнив, что находится на улице.

За ней по тротуару шли, медленно семеня, два старика с палочками и в светлых летних кепках. Но слышать ее слов они не могли, так как находились на приличном удалении.

Вздохнув с облегчением, Энн зашагала быстрее и увереннее, таким образом словно доказывая себе, что может с легкостью выбросить из головы любые глупости и вновь превратиться во взрослую, постоянно занятую делами особу.

Мобильный в сумочке упорно молчал, что все больше и больше ее тревожило. Рейнолд ушел сегодня из дому аж в восемь утра, небрежно сообщив, что уезжает по делам. Она могла спросить, по каким именно или когда его ждать, могла потребовать объяснений, дать понять, что сердится, но не терпела в отношениях никакого напора, поэтому никогда не мучила Рейнолда расспросами, угрозами и ультиматумами.

Натура творческая и свободолюбивая, она ненавидела фальшь и ложь и в последнее время все сильнее тяготилась связью с мужчиной, с которым прожила под одной крышей два с половиной года.

Официально женаты они не были. Просто после полугода бурных свиданий решили жить вместе в только что купленном Рейнолдом доме и попробовать создать семейный очаг.

Поначалу новая жизнь доставляла обоим массу удовольствия, они воспринимали свои супружеские обязанности как забавную игру. Но пора их влюбленности прошла довольно быстро, а ей на смену явились непонимание и разногласия.

Энн нередко задумывалась над произошедшими в их с Рейнолдом жизни переменами и постоянно приходила к выводу, что сошлась не с тем мужчиной, что надеяться на совместное с ним светлое будущее не имеет смысла. Ее все чаще и чаще посещала мысль вернуться в свою квартиру на Квин-стрит — островок спокойствия и уюта в огромном, живущем в бешеном ритме двадцать первого века городе. Но от решающего шага ее все время что-то удерживало. Быть может, воспоминания об утраченном чувстве или просто привычка.

В последнее время Рейнолд нередко допоздна задерживался на работе, по выходным уходил куда-то с самого утра, возвращался задумчивым и тут же садился перед телевизором. Энн чувствовала, что конец их отношений не за горами, но не представляла, каким именно тот будет…

Хватит хандрить! — приказала она себе, приподнимая голову. Так или иначе, но ситуация скоро разрешится. От того, что я каждый день буду пребывать в мрачных размышлениях, ничего не изменится. Надо срочно подумать о чем-то другом! Например, О Густаве Клаасе…

В этот момент на противоположной стороне улицы затормозила серебристая «мазда» и из нее вышел высокий русоволосый мужчина лет тридцати — тридцати пяти. Мысли Энн, тут же вспомнившей о сегодняшней экскурсии, вновь сосредоточились отнюдь не на Густаве, а на парне, который так странно и так волнующе смотрел на нее из толпы.

Что означал его взгляд? — подумала она. Может, я кого-то ему напомнила? Или мы когда-нибудь уже встречались? Или же… Нет! Все вздор! Чепуха! И почему я так долго думаю о совершенно незнакомом мне человеке? Он значит в моей жизни не больше и не меньше, чем, например, тот очаровательный мальчик с вихрами, чем сотни бывших и будущих моих экскурсантов, с которыми я общаюсь на протяжении недолгого времени, а потом расстаюсь навсегда. Надо выбросить парня из головы, ведь я наверняка никогда в жизни его не увижу. Вероятнее всего, он вообще приезжий, может, уже сегодня уедет из Торонто.

Рейнолда еще не было дома. В холле двухэтажного особняка Энн встретил лишь Мики — годовалый черно-белый баловень кот. Как только она скинула босоножки, Мики, громко урча, принялся тереться о ее ноги пушистыми боками.

— Привет, привет, дружок! — Энн наклонилась и потрепала кота по голове. — Соскучился?

Мики блаженно сощурил круглые желтые глаза и приник к ноге хозяйки всем своим упитанным кошачьим тельцем. Она улыбнулась, умиленная искренним проявлением любви, еще раз потрепала Мики по голове, прошла в спальню, переоделась и направилась в кухню выпить чашку кофе.

Ей отчаянно хотелось сосредоточиться только на работе, но мучило отвратительное чувство тревоги. А подозрения, от которых она старательно отмахивалась последние дни, настойчиво и с угрожающей скоростью приобретали все более четкие очертания.

Покусывая правый уголок нижней губы — таким оригинальным образом она всегда успокаивала нервы, хотя Рейнолда эта ее привычка неизменно выводила из себя, — Энн сварила и налила в чашечку крепкий кофе. И, даже не пригубив его, в глубокой задумчивости перешла в комнату в задней части дома, обустроенную под мастерскую. Раскрыла окно, достала с верхней полки книгу Фраймана, разложила на столе наброски и карандаши и села в кресло с обтянутым кожей сиденьем и со спинкой в виде лесенки из перекладин со сквозной резьбой.

Работая с литературным произведением, она как будто окуналась в описываемые в нем события, проникалась его духом, в каком-то смысле даже влюблялась в действующих лиц. Само собой, на процесс создания иллюстраций оказывали определенное влияние и личные переживания, владевшие на том или ином этапе жизни ее душой.

Так, в тот период, когда они только познакомились с Рейнолдом и ее мир наполнился яркими красками влюбленности, персонажи сказок, над которыми она тогда трудилась, выходили из-под ее карандаша и кисти особенно радостными и одухотворенными. Когда же год назад тяжело заболела и попала в больницу ее мать, Энн никак не удавалось отделаться от тревоги и печали, отразившихся и в ее рисунках.

Сегодня, несмотря на переживания, вызванные явным охлаждением их с Рейнолдом отношений, за работу она принялась с особым эмоциональным подъемом.

Лицо Густава Клааса крупным планом. Плотно сжатые губы, устремленный вдаль проницательный взгляд…

О том, какой формы у Густава нос, ни разу не упоминалось в книге. В подобных случаях Энн присматривалась к возникшему после прочтения книги мысленному образу и передавала на бумаге то, что видела.

Сейчас ее рука двигалась словно сама по себе, будто направляемая порывами души. Когда лицо Густава было готово, Энн взяла лист, отдалила его от себя на расстояние вытянутой руки, прищурилась и осмотрела критическим взглядом. И покраснела, внезапно осознав, что нарисовала германскому средневековому воину глаза, нос, челюсть, рот и брови своего сегодняшнего экскурсанта.

Положив лист на край стола, она поднялась с кресла и быстрым нервным шагом прошлась взад-вперед по мастерской, пытаясь осознать, что произошло.

В саду соседского дома плескались в лягушатнике детишки. Их переливчатый смех, похожий на звон серебряных колокольчиков, вливался в мастерскую, проникая в самое сердце Энн. Где-то вдали лаяла собака. С расположенного перпендикулярно улице шоссе доносились звуки мчащихся в обоих направлениях автомобилей.

Жизнь идет своим чередом, подумала Энн, останавливаясь посередине мастерской и на несколько мгновений закрывая глаза. А со мной творится что-то странное. Такое чувство, будто я сбилась с намеченного пути и не знаю, что делать дальше.

Раздавшийся внезапно телефонный звонок заставил ее вздрогнуть и распахнуть глаза. Она подскочила к столику и схватила телефонную трубку буквально за пару секунд.

— Алло!

— Энни? Привет, дорогая. — По тому, как протяжно Верити произнесла слова приветствия, и по тому, что назвала ее «дорогой», Энн сразу догадалась, что подруга звонит ей не из желания поболтать. Что-то явно произошло.

— Привет, Верити! Как дела?

— Дела? — переспросила Верити, подтверждая догадку Энн. — Все в порядке… Только вот… Понимаешь…

— В чем дело? — спросила Энн, чуя неладное и внутренне готовясь услышать неприятную весть.

— Я долго думала, звонить тебе или нет, Энни, — торопливо, как будто в чем-то оправдываясь, пробормотала Верити. — И все же решила, что должна это сделать.

Последовала напряженная пауза. Энн смотрела на пейзаж на стене — свою выпускную работу — и кусала уголок губы, не решаясь задавать наводящие вопросы.

Верити с шумом втянула в себя и выдохнула воздух.

— Мне очень жаль, что ты узнаешь об этом именно от меня, Энни. Но я твоя подруга, и если смолчу сейчас, то поступлю подло, ведь…

— Умоляю, Верити, поскорее скажи, в чем дело, — перебила ее Энн.

— Да-да. Я слишком увлеклась предисловием. Прости. — Верити вздохнула. — Мы с Марком находимся сейчас в Корсо-Италии, сидим в нашем с тобой любимом сквере. Двадцать минут назад в ресторан напротив зашел Рейнолд… — Голос Верити заметно изменился — стал чересчур низким, глухим. — Зашел не один, а с какой-то женщиной.

Она кашлянула и замолчала.

Энн безмолвно ждала продолжения.

— Понимаешь… выйдя из машины, они поцеловались, — вновь заговорила Верити исполненным вины голосом. — Поцеловались в губы, как настоящие любовники…