Читаем Написанное остается онлайн бесплатно

В пьесе использованы тексты поэмы М. Гусовского «Песня о зубре» в переводе с латинского И. Семежона и Я. Порецкого.

Ф р а н ц и с к  С к о р и н а

М и к о л а  Г у с о в с к и й

М а к с и м  Г р е к

Н и к о л а й  К о п е р н и к

Т о м а с  М ю н ц е р

Ю р и й  О д в е р н и к

М а р г а р и т а

П е т р  М с т и с л а в е ц

М а р т и н  Л ю т е р

И о х и м

П а п с к и й  н у н ц и й

И н к в и з и т о р

К в а л и ф и к а т о р

Е п и с к о п

С е н а т о р

П а л а ч

П и с е ц

Э л ь з а

М а н у э л л а

С т р а ж н и к и

Ю н о ш и  с о  ш п а г а м и

Кабинет ученого-богослова. М а р т и н  Л ю т е р  репетирует речь. Он гневен и решителен.

Л ю т е р. Предатели, клятвопреступники, ослушники, мятежники, убийцы, разбойники, богохульники! Ни одного дьявола не осталось в преисподней, все они вселились в крестьян. А потому не время спать. Время снисхождения прошло. Настало время меча и гнева!

Входит молодая красивая  м о н а х и н я.

Ну, чего тебе, Эльза?

Э л ь з а. К вам тот Иохим, который Джованни.

Л ю т е р (поцеловав Эльзу). Впусти. А когда уйдет приходи… Мы с тобой вдвоем порепетируем…

Эльза выходит. Лютер провожает ее ласковым взглядом.

Входит  И о х и м  в монашеском одеянии, лицо под капюшоном.

С чем?

И о х и м (отбрасывает капюшон). С доносом, господин Лютер.

Л ю т е р. Я знаю, что с доносом. На кого?

И о х и м. На Франциска, сына Скоринина, в науках вызволенных и лекарстве доктора.

Л ю т е р (недоверчиво). Шутишь?!

И о х и м. Чтобы я так был жив!

Л ю т е р. Хватил ты высоко, да Прага далеко.

И о х и м. Зачем же Прага? Он у нас в Виттенберге. Собственной персоной в моей корчме.

Л ю т е р (поражен). Ты не ошибся, Иохим?

И о х и м (вынимает бумагу). Не за то вы платите Иохиму, чтобы он ошибался. Читаю: «Ноября пятого дня 1512 года, в пятницу, в славном городе Падуе, в соборе святого Урбана, собрались ученые мужи медицинской коллегии университета, и вице-приор Тодэй Мусати сказал: «Уважаемые господа доктора! Причина созыва вашей светлости следующая: есть один ученейший юноша, доктор наук вызволенных, бедняк, с очень далеких стран прибыл сюда и желал бы получить степень доктора медицины бесплатно, по специальной милости и с милосердия божия». Далее здесь пишется, что экзамен продолжался два дня. Магистр Франциск публично обосновал свои тезисы, в диспуте опроверг все аргументы оппонентов и всеми присутствовавшими профессорами Падуи и Вероны, — а их было двадцать четыре, — при полном отсутствии несогласных, был одобрен и признан в лекарских науках доктором. Иохим не писал это сам. Он одолжил бумагу у самого Скорины. Русины — доверчивые дети. И эти не очень прячут, что едут из Праги на Белую Русь.

Л ю т е р. Почему же они едут через Виттенберг, а не через Краков?

И о х и м. Вы не знаете русских, ваша светлость. Когда они едут по делу, то им и тысяча миль не косина. Такой уж народ… Я вам скажу, когда я еще был православным и назывался Иоанном…

Л ю т е р (перебивает). Что же им надо в Виттенберге?

И о х и м. Зачем в Виттенберге, если им надо в Кенигсберге? То, что им там надо, одному Иохиму только и известно.

Л ю т е р (нетерпеливо). Не торгуйся!

И о х и м. Боже меня упаси. Если Иохим о том узнал, то только для вас, господин профессор… Иохиму тоже надо жить…

Лютер кладет перед собой мешочек с деньгами.

Иохим думает, что в Кенигсберге Скорине нужны металл на буквы и бумага. Они у себя еще на бересте пишут и смешат свет. Такой уж народ с березовыми грамотеями. Скорина умный человек — он, как и вы, ваша светлость, делает книги. Чтоб тот был так здоров, кто не знает, что книги — это деньги. И зачем Иохиму были бы его книги, если бы у Иохима были деньги?.. Я вам скажу, ваша светлость, когда я был еще правоверным католиком и назывался Джованни…

Л ю т е р (перебивает). Ты много говоришь.

И о х и м. С кем же мне еще поговорить, если после папы римского вы, ваша светлость, самый умный человек во всем мире.

Л ю т е р (зло). П о с л е  папы?..

И о х и м. Придет время, и папа будет после вас. Главное, чтобы такие, как Скорина да Максим Грек, не вылупливались вперед… На Руси теперь в большой моде ересь. Еще на бересте пишут, а уже хотят сделать Москву третьим Римом. И четвертому, как они говорят, не бывать.

Л ю т е р. Не твоего ума эти заботы.

И о х и м. Простите, ваша светлость, такой я уже дурной уродился и теперь всю жизнь забегаю вперед батьки, как говорят русские… Я вам должен сказать, ваша светлость, когда я еще был иудеем и назывался Исааком…

Л ю т е р (перебивает). О каких книгах Скорины ты говорил?

И о х и м. Иохим не читал тех книг, но Иохим не затыкал ушей, когда они пили и ели. Когда встречаются хотя бы двое русинов, они не едят. Они пьют и разговаривают. А этих было четверо. Можно было подумать, что на всем белом свете нет, не было и не будет ничего лучшего, чем те книги… Иохим давно знает, что тот же Скорина пять языков знает, но откуда Скорине знать, что Иохим русский знает. И хотя кто-то умный сказал: язык мой — враг мой, — кто об этом думает там, где надо. И о чем еще можно говорить, если не сказать господину профессору, что этот Скорина перевел Библию с латыни на мужицкий язык этих белых русинов.

Л ю т е р (удивленно и встревоженно). Этого не может быть?! Этого даже я не сделал!

И о х и м. Вы не знаете русских. Они испокон так: ходят тихо, глядят ртом, а потом ни с того ни с сего выкидывают такую штуку, что весь свет разом говорит «ах». Такой уж народ… Сказать, что Скорина перевел Библию, — значит ничего не сказать. Если этот полоцкий умник цитирует Цицерона о том, что дом, в котором нет книг, подобен телу, лишенному души, от него можно ожидать и не такого… И если уж я принял вашу веру и называюсь Иохимом…

Лютер бросает, а Иохим ловко ловит мешочек с деньгами.

Благодарю, ваша светлость, и советую встретиться с доктором Скориной сам на сам, как говорят в Париже. Мало ли что у него еще там в голове… Умный с умным долго не говорят, а помнят друг друга до гроба. А то, что германские рыцари за двести лет не смогли одолеть дикое славянское племя, совсем не значит, что оно не проглотит вашего учения, если его подбросить с умом и хорошей наживкой.

Л ю т е р. А ты, Иохим-Иоанн-Джованни-Исаак, не такой уж и…

И о х и м (перехватывает). Тертый я, ваша светлость, и некогда назывался Ахметом… Так позвать доктора Скорину к господину профессору?

Л ю т е р. Чего же не позвать? Встреча с достойным собеседником взаимно обогащает.

И о х и м. Мудрые слова. По себе знаю. И если подумать…

Л ю т е р. Это уж мое занятие. А ты иди!

И о х и м. Понимаю, ваша светлость!.. Но не едет ли Скорина в Кенигсберг, чтобы по дороге заехать в Вармию, к канцлеру Ольштынского капитула Николаю Копернику?

Л ю т е р (удивленно). К тому самому?..

И о х и м. Иохим другого не знает… У них, ваша светлость, были одни учителя и в Кракове, и в Падуе. Почему же у них не могут быть одни и те же интересы? Тем более что Скорина считает Коперника большим умником. Если это не так, то зачем Скорине возить с собой письма Коперника?

Л ю т е р (удивленно). Ты видел у Скорины письма Коперника?

И о х и м. Что письма! Иохим видел у Скорины такое, от чего кое у кого может потемнеть в глазах. И если бы господин профессор бросил Иохиму на бедность… он… (Вынимает листок.)

Л ю т е р (дает монету). Держи!

И о х и м (попробовал монету на зуб). Коперник посинел бы от злости, если бы знал, как дешево ваша светлость ценит его открытия.

Л ю т е р. За свою наглость ты сгоришь когда-нибудь на костре.

И о х и м. Какая польза жечь бедного Иохима, если могут сгореть Скорина с Коперником? (Передает листок.) Я вам должен сказать, ваша светлость, когда я был мусульманином и торговал шкурами…

Л ю т е р (просмотрев листок). Покажи золотой?

Иохим находит монету. Лютер берет ее и возвращает листок.

Ничего нового. Этот бред у меня уже есть. Всучи кому-нибудь другому.

И о х и м (разочарованно). Такая уж судьба у бедного Иохима: если у Коперника ничего нового, то и ему одни убытки. (Идет к выходу, останавливается.) Когда я был мусульманином, назывался Ахметом и торговал шкурками, мне приходилось встречаться с купцом Иваном Скориной. Не мое дело поучать вашу светлость, но мне не легко было объегорить того Ивана. А этот — Франциск, да еще доктор…

Лютер долго рассматривает монету, потом кладет ее в карман.

Иохим уходит.

Ночлежка при трактире. Ночь. Ю р и й  О д в е р н и к  и  П е т р  М с т и с л а в е ц  спят на широких полатях. М а р г а р и т а  почти на ощупь ловко работает спицами — что-то вяжет. За столом, освещенным свечой, сидит  С к о р и н а. Он так увлечен чтением, что кажется — не слышит, как красиво и душевно поет Маргарита.

Появляется молодой  м у ж ч и н а  в одеждах, какую носила польская знать в начале XVI века. Галантно отсалютовав шпагой и сделав церемониальный поклон, гость раскинул руки для объятий.

С к о р и н а (потрясенный неожиданной встречей). Микола?!

Г у с о в с к и й. Франциск!!!

Обнимаются.

С к о р и н а. А я думал — чудес не бывает!

Г у с о в с к и й (снова обнял друга). Родной ты мой!

С к о р и н а (отступил, рассматривает). А статный! А важный! А пригожий, черт тебя задери и бог тебя охрани!

Г у с о в с к и й (на Маргариту). Жена?

С к о р и н а. Жена… Но чужая.

Г у с о в с к и й. Все равно красавица. Пшепрашем, пани! (Целует руку Маргариты.)

С к о р и н а (кричит). Юрий! Петр! Да проснитесь вы, медведи!

Одверник и Мстиславец просыпаются, но ничего не понимают.

Микола это! Микола Гусовский! Из нашего края хлопец. В университете Краковском учились вместе, товаришили. (Обнимает Гусовского за плечи.) И не было у меня друга вернее его! И радость — на двоих. И горе — на двоих! И песню родную — в два голоса! И печаль по отчему дому — поровну!..

Г у с о в с к и й. И влюблены были в одну паненочку…

С к о р и н а. Оттого красавица наша и осчастливила третьего. (Мстиславу.) Между прочим, друг мой Микола земляком тебе приходится. Ты из Мстиславля, а он из Гусова на Днепре. Отсюда и прозвище ему Гусовский.

Г у с о в с к и й (с печалью). Теперь у меня, Франциск, и прозвище чужое, и вера не своя…

С к о р и н а (задумчиво, после паузы). Не всякий волен свое имя носить, не каждый может по себе веру избрать.

О д в е р н и к. Маргарита, рыбонька, на одной ноге к корчмарю! Капустки, огурчиков, шкварку! И чтоб мне яишницу в решето. И пойла того, которое шнапсом называется, если ничего другого не найдется. (Подает Гусовскому руку.) Держи! Будем знакомцами. А если полюблю, то на меня можешь положиться. Одверник я! Юрий. А можно и просто Юрась. (К Маргарите.) Ладушка моя, ты еще тут?!

Маргарита выходит.

С к о р и н а. Рука этого самого Юрася одинаково твердо может держать меч и безмен. Он радца Виленский, друг мне верный и…

О д в е р н и к (использовал паузу). Он хотел сказать: и кредитор… Только у таких должников, как Франциск, я сам в вечном долгу останусь. Ибо нет сегодня на всей Белой Руси нашей мужа более достойного и более богатого душою, чем Франциск, сын Скоринин, из славного Полоцка-града.

Г у с о в с к и й. Сколько же мы с тобой не виделись, Франциск?

С к о р и н а. С того самого часа, как расстались…

Г у с о в с к и й (Одвернику). В лето 1509 года от рождества Христова король польский и великий князь литовский Сигизмунд Старый направляет посольство в Копенгаген, чтобы заключить договор о вечном мире…

С к о р и н а. И два счастливые и, как им кажется, способные бакалавры наук вызволенных по воле его величества включаются в посольство писцами…