Читаем Намерение! онлайн бесплатно

Благими намерениями вымощена дорога известно куда. Однако же что мы можем знать о намерениях Любко Дереша или героя его романа Петрика Пяточкина? Только то, что зафиксировано в тексте «Намерения». Не так уж и много. Но для внимательного читателя – достаточно.

Итак, что мы имеем в романе?

Имеем полуфантастическую историю про человека с «феноменальной памятью», авантюрный роман-дао.

Имеем несколько философско-мироощущенческих тезисов, или, как теперь говорят, «телег».

Имеем связку комментариев и пояснений этих «телег», по объему соразмерных с занудно-натужными попытками Морфея из «Матрицы» пояснить Нео суть солипсизма.

Идеи, которые иллюстрирует в «Намерении» Дереш, тоже не новы, но часто представлены в таком неожиданном ракурсе, что можно допустить, будто автор до всего дошел сам. Такое случается с одаренными людьми.

Припоминаю – вечный двигатель я изобрел в семилетнем возрасте, мастурбацию – в девять, а в семнадцать с ужасом осознал, что все мои прошлые экзистенциальные открытия уже сформулированы великим афористом Шопенгауэром. Впрочем, тут не про меня и не про Шопенгауэра. Тут про Дереша.

В «Намерении» автор заметно отошeл от проблем, ранее щедро позаимствованных у Стивена Кинга, пробуя теперь методику, похожую на коэльевскую. Говорю «похожую», ибо знаю, что Любко, как и я, относится к Коэльо достаточно скептически. Впрочем, утешает то, что мистика в «Намерении» – в отличие от предыдущих книг Дереша – не выступает очевидным сюжетным фоном, а прячется в разломах интеллектуальных конструкций. А само наличие этих конструкций свидетельствует о том, что аудитория Любко Дереша, вероятно, взрослеет вместе с автором: далеко не каждый тинэйджер (а большинство критиков сдуру причисляют книжки Дереша к «молодежной» литературе) осилит идеи, изложенные в «Намерении». Примечательным также видится отход от молодежно-субкультурного антуража – sex&dmgs&rock’nroü если и появляются в этой книге, то где-то на полях, чтобы не сказать – «за кадром». К очевидным победам «Намерения» следует причислить также вполне совершенную романную форму, хорошее чувство ритма и композиции.

«Намерение», безусловно, – роман-поиск. Едва ли не впервые Любко Дереш пытается выяснить в книге какие-то вопросы, которые интересуют именно его, Любко Дереша, а не ту социально-возрастную прослойку, к которой автор еще недавно принадлежал. И это повод для оптимизма, ибо:

– во-первых, человек, который пишет для себя, как раз и имеет все шансы и права называться писателем и действительно им быть;

– во-вторых, только в «письме для себя» и возможен тот уровень свободы, когда начинается так называемое «выписывание» и настоящая работа над словом.

А отсутствие настоящей работы над словом и есть сейчас наибольший изъян как «Культа», «Ящерицы» и «Тьмы», так и «Намерения».

В чисто литературном аспекте тексты Дереша демонстрируют вполне удовлетворительное владение общей конструкцией книги, стилистическую целостность и интеллектуальное напряжение. Автору совсем неплохо удаются полнокровные, живые образы, иногда – удачные метафоры, иногда – едва ли не поэтические строки. Однако все еще прихрамывают язык и интонация.

Ловкий в большой форме, в пределах абзаца или даже отдельной фразы автор часто спотыкается, теряет интонацию и сам теряется в бессистемной лексике. Это, конечно же, болезнь, но болезнь роста, и «излечиться» от нее помогут хорошие литредакторы и коллеги по перу. В роли «хорошего литредактора», а заодно и «коллегой по перу» в данном издании попробовал побыть и я, хотя мне, будучи приятелем Любко, не гоже ни особо ругать, ни слишком хвалить автора. Так что озвученные тут претензии следует рассматривать не как литературоведческий анализ, а как фрагмент дружеской беседы, каких у нас с Любко когда-то было немало.

В рамках разговора про «Намерение» (если бы такой происходил у нас взаправду) я бы не избежал искушения вспомнить еще один трактат про человека с феноменальной памятью – новеллу Борхеса 1944 года «Фунес, чудо памяти». В этой новелле Борхес старательно избегает какой бы то ни было фантастичности или мистики. Однако про обладателя этого феномена он говорит такое: «…подозреваю, он был не очень способен мыслить. Мыслить – значит забывать о различиях, обобщать, абстрагировать. В загроможденном предметами мире Фунеса были только подробности, к тому же лишь непосредственно данные» [1] .

Чудо памяти Петрика Пяточкина (мультяшного героя, не забудем) заключается как раз в противоположном – через феноменальную память про наимельчайшие детали выйти на обобщения такого уровня, что за ними уже полыхает Сияние Абсолютной Истины. Впрочем, Любко Дереш никогда не написал бы эти слова с большой буквы. Дереш достаточно ироничен (и относительно собственных идей, и относительно способности читателей их понять), порою самоироничен, как и полагается автору, способному слепить сверхчеловека из анимированного воспитанника детсада.

А работа над словом… Может быть, Любко когда-нибудь попробует писать стихи и ощутит, как суггестивная плотность поэтического слова дарит подсказки прозаику. Подсказки в точности обозначений, в звучании, в ритмике. Поэзия начинается со слова, со строки. Проза начинается с абзаца. «…абзац – это обреченность. Ведь в абзаце проступает неотвратимость дискурса. Абзац – это уже контекст», – говорит Тарас Прохасько и, поверьте, знает, что говорит.

Итак, надеюсь, что хорошее «Намерение» Любка Дереша – это еще один камень в мощеной дорожке к аду настоящей литературы. Это единственный ад, попасть в который мечтает каждый, кто мыслит текстами, так что, Любко, – до встречи в аду!

Искренне твой – Издрик.

Я не люблю книжки, где есть ссылки на известные анекдоты. Не люблю потому, что обычно эти анекдоты так и остаются для меня загадкой, а из-за этого теряется весь перченый контекст. Поэтому прежде чем ссылаться на какую-нибудь хохму, я привожу ее полностью. Ну, например:

Цирковое представление. Конферансье объявляет номер:

– Сейчас на ваших глазах мальчик с феноменальной памятью выпьет пять бокалов пива!

Мальчик на арене выпивает пять бокалов пива. Овации.

– А теперь, – продолжает конферансье, – мальчик с феноменальной памятью описает зрителей с первого по третий ряд. Можете не убегать! Я же сказал: мальчик с феноменальной памятью!

Так вот: мальчик с феноменальной памятью – это про меня.

Для меня все началось в одиннадцать лет. Я влез на дерево и увидел там что-то такое, что навсегда изменило мою память, превратило ее из мелкой лужи в бурный океан.

Наверное, вам интересно знать, что же такое было на дереве? Гм, не помню. Что-то такое текучее, тугое, ироничное… правда не припоминаю.

Я забрался на запылeнную липу, старое развесистое дерево. Смеркалось, и мне уже вот-вот надо было бы идти домой, a меня потянуло покорить еще одну «высоту». Все детство я был древесным альпинистом. Не знал для себя развлечения лучше, чем вскарабкаться на дерево и посмотреть, что там видно с его верхушки.

Липа, про которую я говорю, была самой высокой в нашем переулке. Дальше, за городом, росли деревья и повыше – буки, к примеру, два высоченных дуба. Про лес и говорить нечего – но там же одни сосны, а от сосен знаете какие потом руки будут?

Как я уже сказал, солнце через пару минут должно было закатиться за горизонт. А меня потянуло влезть на дерево и поглядеть на закат. Я влез и увидел там что-то очень интересное.

Но не помню что. Последнее, что могу припомнить, – себя в пропахших дымом джинсах, залатанных на левом колене (на латке – Утенок Дональд). Покачиваясь, топаю тропинкой мимо водокачки к своему дому.

Я учился в меднобуковской школе, когда она уже была объединенной. Кто жил в Медных Буках, тот знает: до 92 года в городе было две школы – «номер первая» и «номер вторая». Но потом начались все эти непостижимые отъезды, и город обезлюдел. Мы и сами собирались уезжать – планировалось обменять дом на квартиру в Тернополе, поближе к бабушке Вере, маминой маме. Бабушка уже была старенькая, и мамины сестры по очереди ездили присматривать за ней. Но как-то с переездом все затягивалось. Да и по-серьезному, как я теперь вижу, об этом никто не думал.

Одним словом, произошел массовый отъезд семей, так что пришлось соединить две школы в одну. Помещение школы номер один (которое было аварийным) переоборудовали под котельную, где, кстати, мой батя работал ночным сторожем. А школьный спортзал, который был отдельным зданием, должен был стать складом текстиля. Ирония в том, что склад так и не наполнялся ничем, кроме табачного дыма, когда мой папуля закуривал «Приму».

С деньгами тогда было непросто. Да и сам город казался тревожным и пустым. Как тот склад со стертой разметкой для баскетбола на полу.

В 92-м, когда я ходил в шестой класс, детей в городе оставалось немного. Фактически все дети из школы номер один перешли в классы А, а из второй – в классы Б.

Я был в А.

На дворе был май, я не мог дождаться, когда же закончится четверть и начнутся каникулы.

Да вот беда – перед каникулами я должен был сдать экзамен, и это впервые в жизни. Мы не писали диктант, как это делали шестиклассники до нас, а учили билеты по украинскому языку.

Я никогда не замечал в себе наклонностей к гуманитарным предметам. Как, впрочем, и к естественным. Я вообще не любил учиться. Никогда не старался вникнуть в то, что изучаю, а просто вызубривал то, что надо было. Поэтому школа всегда казалась утомительной и пластмассовой. Больше всего я любил двигаться – движение как углубление, или что-то в этом роде.

Позже такой же любовью я полюбил гоцалки. Секс – тоже углубление. Очень веселое. Секс – это динамичный аналог смеха. Таково мое скромное мнение.

Сложно рассказывать последовательно. Деталей много, а мне порой недостает панорамного видения. Иногда я кажусь себе насекомым – память напоминает фасеточное око мотылька. Мозаика бесконечного уровня детализации.

Наутро предстоял экзамен. Я, конечно же, не учил ничего и правильно делал – суета это все. Долбишь эти билеты, ходишь на консультации после уроков, с классной разговариваешь «по душам» – и все это ради десяти минут не удобства перед экзаменатором.

За мной в школе уже давно ходила слава грубияна и распиздяя, да и вообще личности совершенно несерьезной. А все только потому, что я умел хорошо веселить публику. Мои идеи относительно проведения времени поражали даже меня самого! Поражали каким-то утонченным, благородным идиотизмом. Возможно, именно из-за этой аристократичности многие и покупались на мои выдумки.

Типичным примером лучезарной придурковатости, которую я излучал в наш холодный, темный мир, была история с зонтиками. В одно дождливое утро все пришли в класс с зонтами. Я заметил, что в свободном пространстве в конце класса их – растопыренных зонтиков – собралась целая армада. Они сушились. Я перемолвился несколькими словами с ребятами и вроде бы между прочим подкинул идею (всячески подчеркивая условность предложения) спрятаться всем классом под зонты. Придет классная, а нас нету, врубаетесь, пацаны? Ух ты,  – обрадовались пацаны, – давай!!

Снаружи осталось семеро парализованных режимом заточек – в полной прострации они глядели в одну точку и сидели тихо, словно это был открытый урок. Видно, их разум отказывался воспринимать то, что узрели очи: две трети класса вправду спряталось под зонтиками. Заточек уже научили отгораживаться от абсурда, однако дальше простого блокирования школьная программа не заходила.

Я помню ощущение сновидения, плотной нереальности ситуации – я убедил четырнадцать ребят залезть под зонтики. Вот так, за здорово живешь, на ровном месте.

Конечно, пришла классная руководительница, которая вела у нас географию. Это была самая противная училка в школе, за что и заработала еще задолго до меня кликуху Клизма. Вместе с некоей отличницей она театрально, на цыпочках, подошла к нам и деликатно постучала кулачком по одному из зонтиков. Я это все видел в щелочку: Клизма кипела от злости, неуместная актерская игра лишь подчеркивала ее вул кани че скую активность. И тогда классная страшным голосом приказала всем вылезать с поднятыми руками.

Дальше были долгие разборы полетов, поднимались давнишние огрехи, все это суммировалось и угрожало вынесением на педсовет.

Самое забавное то, что меня эта гроздь гнева так и не коснулась. Потому что, в отличие от однокашников, которые испугались Клизмы и сами повылезали, услышав ее осатанелый возглас, я остался под зонтиком!

Когда классная спросила, кто «все это» придумал, меня выдали. Конечно, девчонки. А вот когда спросила, где он, где этот (…) Пяточкин, никто даже не пикнул. Клизма громыхнула сильнее, и кто-то из девчонок – Маричка? – сказал, что меня сегодня не было. А я, Пяточкин, сидел под зонтиком, как мокрый лягушонок, и давил смех в ладони.

После урока я незаметно проскользнул мимо учительской и вышел на свежий воздух. А там побрел себе под дождем в лес и очень хорошо провел время. А потом еще дня три не совался в школу, изучая топографию Вовчуховского лесничества. Потом были суббота-воскресенье, а с понедельника у нас была замена, потому что Клизма заболела. Вот и все.

В народе говорят: как с гуся вода.

А хохма вся, как вы заметили, совсем в другом.

Придумал это все кто? – Пяточкин. – А где он? – А его сегодня не было!

И такие чудеса постоянно, по-сто-ян-но.

Так что особо готовиться к экзамену я не собирался. С вечера только просмотрел ответы на билеты. После того удивительного захода солнца (так все-таки увидел я его или нет?) я вообще чувствовал себя не в своей тарелке. Что-то происходило, но я не успевал отслеживать, что именно.