Читаем Нам идти дальше онлайн бесплатно
М., «Детская литература», 1967.
Ночи в последнюю зиму ссылки казались особенно долгими и тяжкими. Шквалистый ветер нес стужу с близких Саянских гор, рвал ставни, не давал уснуть.
Владимир Ильич вставал, зажигал лампу под зеленым абажуром и садился работать. Это случалось часто и в безветренные ночи, когда над Шушенским мирно светила луна и только избы потрескивали в тиши от мороза.
Но тикали, похрипывали на стене часы. И каждым оборотом стрелки напоминали: уходит еще одна из бесконечной череды зимних ночей 1899 года, и за деревенским оконцем не черная бездна, а дремлющая во мгле сибирская земля.
По утрам Владимир Ильич стремился куда-то ехать, но требовалось разрешение господина исправника, и было унизительно всякий раз подавать прошения, хитрить, выдумывать веские причины для очередной поездки. А жить без встреч с товарищами Владимир Ильич просто не мог.
— Куда ты, Володя? — спрашивала Надежда Константиновна, когда он брался за шапку, надевал полушубок, валенки.
Она и сама томилась, но скрывала, не подавала виду. Ее тоже тянуло к людям, эти бесконечные ночи и снега изводили душу.
— Посмотрю на Макарову страну, — отвечал Владимир Ильич, выходил за дверь и долго стоял там на холоде, вглядываясь в бревенчатую даль села.
«Макарова страна»… Она простиралась во все стороны на тысячи верст, сплошь в непроходимых снежных увалах. «Макарова» — потому, гласила молва, что Сибирь и есть то самое место, куда Макар телят не гонял. И верно — глухомань вокруг была дремучая, не всякий мог к ней привыкнуть. Донимало безлюдье, мучила даже тишина.
Третий год ссылки на исходе. А до нее была тюрьма. Трудные годы…
Нет, чувства одиночества не было. Одинокими бывают люди, когда теряют цель, волю к жизни, а у Владимира Ильича никогда не было такого кипучего настроения подъема и такой веры в свои силы, как сейчас. Он окреп тут, хотя много работал, и об этом говорил живой, задорный блеск в его карих глазах.
Он полюбил этот суровый край, хотя знал, как горюют здесь люди. Даже морозы и потрескивание изб в тихие ночи ему нравились. Крепко!
Только бы вот друзей повидать, поделиться с ними своими ночными думами.
В Тесинском, почти рукой подать, отбывали срок Барамзин, Ленгник, Шаповалов. Не так далеко от Шушенского до таежного села Ермаковского — около сорока верст. Там тоже свои: больной Анатолий Ванеев с женой, Курнатовский, Михаил Сильвин, семья Лепешинских. В Минусинске — Глеб Кржижановский, с которым Владимир Ильич особенно дружил.
В большинстве это были члены разгромленного несколько лет назад питерского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса». Владимир Ильич — организатор союза, его душа — попал в тюрьму, а потом в Сибирь один из первых. За работу в Союзе очутилась в ссылке и Надежда Константиновна.
Зачинатели русской социал-демократии — революционные марксисты. Правительство Николая II, императора всея Руси, постаралось отрешить их от мира, законопатить в самых глухих углах Сибири.
Разными правдами и неправдами Владимиру Ильичу и его товарищам иногда все же удавалось выхлопотать у исправника разрешение побывать друг у друга. Дальний путь, мороз, свирепые ветры — все нипочем, все скрасят задушевные товарищеские беседы, жаркий спор, партия шахмат, чаек за самоваром в теплой избе. У каждого какие-то новые вести с воли.
Но бывали и горестные встречи — когда случалась беда.
Недавно в Ермаковском умер Анатолий Ванеев — совсем еще молодой человек. До ареста он готовился стать инженером, самоотверженно работал в питерском «Союзе борьбы». Это был смелый революционер-подпольщик, один из самых надежных в Союзе. В ссылке заболел туберкулезом и быстро сгорел.
Тут уж исправник никого не смог удержать. Все друзья умершего рвались в Ермаковское.
— К лешему, все вы тут одна шатия! — ворчал исправник на тех, кто обращался к нему за разрешением ехать на похороны. — Добьетесь, что скоро и меня самого за либеральство загонят в Туруханск! Ведь были вы недавно в Ермаковском!
— Были. Отмечали день рождения дочки у Лепешинских.
— А сейчас чего опять ехать?
— Помер хороший человек. Доконали его.
— Кто доконал? — сердился исправник. — Вы поговорите у меня, мигом новый срок получите от его превосходительства. Человек от чахотки помер!.. Ох, опять бунтуете!..
Получить новый срок — нет, только не это. С беднягой Ванеевым так и случилось. Однажды, то было около года назад, к нему явился знакомый человек, по фамилии Махновец, тоже ссыльный, и попросил ночлега. Задумал этот Махновец побег.
Человек отзывчивый, Ванеев приютил его, помог бежать. Но скоро петербургской полиции стало известно, кто помог беглецу, и Ванееву прибавили еще два года ссылки.
Вот почему старались не спорить с исправником. Ванеев действительно умер от чахотки, но что же разрушило его легкие, как не тюрьма и Сибирь?
Правдой было и то, что недавно многие побывали в Ермаковском. Отмечали день рождения девочки Лепешинских, точно. Навестили доживавшего последние дни товарища. Но состоялось тогда в Ермаковском еще нечто, чего не знал господин исправник…
Так или иначе уломали начальника, съехались в Ер-маковское, похоронили товарища. Владимир Ильич сказал несколько проникновенных слов над его могилой. Тогда еще был сентябрь, и на людей, обнаживших головы и сгрудившихся тесной кучкой на сиротливом сельском кладбище, падали с деревьев пожелтевшие листья.
Ванеев был родом из Вологды, потом долго жил в Нижнем Новгороде. И щемящее ощущение потери близкого человека еще острее забирало оттого, что среди стоявших у могилы друзей покойного было немало коренных волжан или из мест, близких к Волге. Волжанином был и Владимир Ильич. И пока он говорил, люди вспоминали родные места и минутами, как наяву, начинали слышать извечный плеск реки и ясно видели перед собой могучую ширь ее берегов. И казалось — боже, как там сейчас хорошо, у Волги!..
С кладбища возвращались в Ермаковское молча. Шли не порознь, как придется, держались все той же тесной кучкой. Расставаться не хотелось, а в селе ждали повозки, дрожки, одноколки, и задерживаться никто не мог. Иначе грозят неприятности, и лучше их избежать, чтобы не получить прибавление срока.
Сжималось от боли сердце, и все вокруг казалось враждебным и непостижимо громадным. По косогору от кладбища к ухабистой полевой дороге спускалось десятка полтора людей. Необъятные пространства, простиравшиеся вокруг них, еще больше усиливали чувство тоски и заброшенности. Рукой было подать до села, а возникало ощущение, будто нет на свете ничего — одна тайга да дикая степь.
У кого-то из женщин вырвалось:
— Как нас мало! Горсточка…
— И что же? — послышался голос Кржижановского, шедшего рядом с Владимиром Ильичем. — Старо, как мир, но скажу: ведь все живое начинается с малого, как река — с ручейка… Как наша Волга!
Он тоже был волжанином, Глеб, родом из всем известной Самары.
Владимир Ильич произнес, не оборачиваясь:
— Не надо сейчас об этом, товарищи. Пусть горе уляжется. Оно слепит глаза.
Женщина повторяла свое:
— Как мало нас, друзья, ведь, право, горсточка!..
Назад Владимир Ильич и Глеб Кржижановский часть дороги ехали вместе, в одной повозке. Славно грело солнце, стояла пахучая южносибирская осень. Владимир Ильич всей грудью вдыхал свежий степной воздух, то ласково-теплый, то, при порыве ветра, отдававший предзимним холодком.
Правил лошадью шушенский мужичок, нанятый для поездки в Ермаковское. Наезженная колея вилась среди высокой зажелтевшей травы. Никто ее тут не косил.
— Собираюсь ходатайствовать о переводе в Нижнеудинск, — рассказывал по дороге Кржижановский. — Есть у меня возможность устроиться там в паровозном депо.
Все глубже в Сибирь уходила первая железная дорога. У Глеба срок ссылки истекал в январе, и ему хотелось заработать немного денег на обратный путь. Незадолго до ссылки он окончил Петербургский технологический институт и слыл талантливым инженером.
— В трудах я с малых лет, — говорил Глеб, — вы знаете… Отец мой рано ушел из жизни… Поработаю в Нижнеудинске. Приедете на проводы?
Владимир Ильич кивнул:
— Приеду. Поговорить бы надо…
— Что-нибудь новое?
— Да… новое… бесспорно новое, — повторил Владимир Ильич.
Глеб Максимилианович внимательно заглянул в его светло-карие глаза и тоже кивнул.
Оба давно знали друг друга. Еще до тюрьмы и ссылки встречались и вместе работали в петербургском «Союзе борьбы».
Новое… Кржижановский сразу оживился. Его очень заинтересовали слова Владимира Ильича.
Нахлестывая лошадку, возница прислушивался к разговору седоков. Глеб Максимилианович уловил едва заметный знак Владимира Ильича: «будьте осторожны», понял, что сейчас он ничего больше не скажет, и заговорил о богатствах Абаканской степи.
Глебу Кржижановскому шел двадцать восьмой год. Широкообразованный человек, он был обязан своими познаниями только собственной настойчивости и воле. Трудная у него была юность. Рано лишившись отца — тоже человека нелегкой судьбы, — Глеб в тринадцать лет уже был опорой семьи. Уроками зарабатывал на хлеб и сумел, несмотря ни на что, закончить Петербургский технологический институт, с таким блеском сдав экзамены, что имя выпускника было занесено на мраморную доску.
По натуре спокойный, сдержанный, Глеб отличался качествами, которые Владимир Ильич особенно ценил. Упорство в достижении цели в Глебе соединялось с романтической увлеченностью и страстной верой в будущее.
В ссылке нервы не у всех выдерживали. Не всякий мог до конца твердо оставаться человеком чистого служения идее. Страшнее, чем нужда и лишения, была хандра, опасность втянуться в болотную трясину обывательской жизни. Не редки бывали и склоки среди ссыльных, даже принадлежавших к одному лагерю. Глеб умел противостоять болотной среде, и сейчас, после нескольких лет больших невзгод и тяжких испытаний неволи, оставался по-прежнему верен своей идее и мечте.
— С какой бы я охотой поработал, покопался в недрах этой степи! — увлеченно говорил Глеб. — Все бы тут перерыл!
Вот он какой!.. Слушая рассуждения Глеба про Абаканскую степь, Владимир Ильич был рад еще раз убедиться в стойкости и жизнелюбивой натуре своего товарища.
По словам Глеба выходило, что Абаканская степь, видимо, и есть те ворота, через которые азиатские племена когда-то вторгались в Европу. Иначе откуда взялись все эти курганы и каменные бабы. И недаром местные жители испокон веку находят тут старинные украшения, утварь, оружие. Но главное другое: степь и вообще эти места южной Сибири сказочно богаты полезными ископаемыми. И когда-нибудь руки геологов и инженеров дотянутся до них.
Владимир Ильич молчал. Все не надевал шапки, ветер обвевал его обнаженный лоб. Вдруг он дотронулся до локтя Кржижановского:
— Глеб, вы знаете слова Архимеда: «Дайте мне точку опоры, и я переверну мир». Когда мы утвердимся на своей точке опоры, то все поднимем: и эту степь, и всю Россию.
— А мы утвердимся! — воскликнул Глеб, сам не слыша, как далеко по степи отдается его сильный голос. — Я верю!
Позади в одноколке ехали с заплаканными глазами Надежда Константиновна и жена Глеба — Зинаида Павловна. Молодые женщины привыкли к спорам мужчин и не обратили внимания на громкий возглас Глеба. Только какая-то птица испуганно шарахнулась прочь из придорожного кустарника.
Зима наступила вскоре и словно вдруг: густо повалили снега, ударили морозы.
Енисейский губернатор разрешил Глебу Кржижановскому переезд в Нижнеудинск. Способные, знающие инженеры были нужны на железной дороге. Но Глебу предстояло работать там на маленькой должности, и он был готов на все: пусть возьмут хоть слесарем.
Исправник опять вышел из себя, когда к нему посыпались просьбы от ссыльных — разрешить им повидаться с Кржижановским накануне его отъезда.
В эти дни исправник заехал по каким-то делам в Шушенское. Он вызвал к себе Ульянова и, в знак уважения к образованности ссыльного адвоката, старался говорить с ним по-хорошему:
— Люди и в ссылке люди, я это понимаю, господин Ульянов. Как не понимать! Но очень уж смахивают ваши сходки на собрания, знаете ли, членов тайного партийного сообщества. И зря вы это! Хоть бы подумали, с какой империей боретесь! Третий Рим! Может, и кесари не имели такой власти, как наш самодержец всероссийский!..
Исправник был толст и сед и любил выказывать перед ссыльными, что и он не лыком шит, какое-то образование имеет. И не упускал случая привести в разговоре, что Российская империя — третий Рим, некогда владевший полмиром.
Потом, дома, Владимир Ильич, смеясь, говорил Надежде Константиновне, что не откажешь исправнику в проницательности:
— Чует, старый цербер. Все вы, говорит, члены одного сообщества и продолжаете свое. Я невинно спрашивал: «Что — свое?» Ответ был один: «Знаем, всё знаем».
— Милое дело! — встревожилась Надежда Константиновна. — Неужели исправник догадывается про то, что было в Ермаковском?
Еще до снегов и морозов, в конце лета, в Ермаковское к одному из ссыльных — Михаилу Сильвину, которого Владимир Ильич хорошо знал по Петербургу, приехала невеста — учительница. Она привезла из Москвы для Владимира Ильича посылку от его старшей сестры Анны.
Был августовский знойный день, когда Сильвин завез посылку в Шушенское. Приехал он с невестой Ольгой. За чаем говорили о новостях.
Ольга робела, стеснялась, и за нее выкладывал новости Сильвин, бородатый, добродушный волжанин лет двадцати шести — близкий друг покойного Ванеева.
— Плохи дела в Питере, — рассказывал он, — и вообще, как я понимаю, в рядах нашей социал-демократии полнейший разброд. Верх берут эти крохоборы — экономисты. Ольга! Где это они выпустили тот гнусный листок, о котором тебе говорила Анна Ильинична? В том же Питере? Ну вот… Просто удивительно, что стало там твориться после нас…
В посылке Владимир Ильич нашел зашифрованное письмо от сестры и переписанный ее рукой листок, который назывался «Кредо». Это было сочинение петербургских «экономистов» — так назывались те социал-демократы, которые утверждали, что рабочий класс России еще не созрел для политической борьбы, поэтому ему и незачем создавать свою партию и заниматься политической борьбой. Его дело только объединяться в общества взаимопомощи, создавать стачечные кассы и отстаивать свои экономические интересы. В «Кредо» доказывалось, что для рабочих важнее добиваться от хозяев прибавки хоть по копейке на рубль, а «политика», борьба с самодержавием — это дело интеллигентов и либеральной буржуазии. То был явно антимарксистский, вредный листок, он мешал делу русской социал-демократии.
Вечером, после отъезда гостей, Владимир Ильич долго ходил в задумчивости взад и вперед по избе, экономистский листок его возмутил. Порой Владимир Ильич негодующе восклицал:
— Копейка на рубль! Вот за что ухватились эти дурачки! Не партия, не борьба за новую Россию, за власть пролетариата, а копейка прибавки на рубль! На их взгляд, это все, что рабочему классу нужно!..
