Читаем Наливайко онлайн бесплатно

Annotation

Исторический роман «Наливайко» посвящен борьбе крестьян и казаков Украины в 90-х годах XVI в. против польской шляхты и украинских помещиков. Основное внимание в произведении уделено раскрытию ведущих тенденций освободительной борьбы трудящихся масс, выяснению места и роли в этой борьбе овеянного славой народного вожака Наливайко. Вражеский лагерь в романе представлен образами известных из истории государственных и военных деятелей Речи Посполитой: канцлером Яном Замойским, гетманом Жолкевским и др.

Наливайко

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть четвертая

1

2

3

4

5

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

Наливайко

Часть первая

1

Cредь увялой полыни и пожолклых трав вьется изъезженный шлях. Ведет он с Волыни к сердцу Речи Посполитой Польской, к Кракову. Тем шляхом направлялись украинские воеводы со своими людьми на всепольские сеймы, разъезжали атаманы, собирая в казакованье охочих людей, следовали коронные и воеводские послы. Но в тот 1592 год по дороге этой чаще всего скакали вооруженные всадники и лишь изредка тянулись чумацкие возы, запряженные волами.

Вдоль шляха в долинах лежали хутора, а кое-где и села; они служили пристанищем измученному путнику, и они же наводили страх на посполитых, возивших свои продукты на западные рынки.

Грабителей в селах в те времена как будто и не было, зато наезжали туда «дозорцы» — воеводские надсмотрщики, сборщики податей и пошлин. Во времена канцлера Замойского в Польше и воеводы Острожского на Украине между людьми процветала умилительная идиллия. За то, что крестьянин позволял себе трудиться на земле, рыбачить, собирать смолу в вольных, никому не принадлежащих лесах, пасти стада в диких просторах или просто ездить на рынок, он обязан был платить «мыто и промыто», предоставлять помещику лодки, дозы, домашний скот, отдавать пану в слуги молодую дочку, а то и самому идти в кабалу. И все это по закону, на основании королевского или воеводского универсала, старательно записанного в книги старост-городских…

Не грабителей на большой дороге, а дозорцев воеводских опасались проезжие, и трудовой люд пробирался через хутора и села по возможности ночью.

Стояла теплая осень, бабье лето. Широкая степь серебрилась шелковыми шатрами паутины, стлавшейся на кустах терна, на пожелтевших стеблях чертополоха и конского щавеля. В почти недвижном воздухе также плавали пряди паутины. А на горизонте белела крутая гряда туч.

Шляхом вдоль речки ехали шестеро вооруженных всадников.

Передний, на вороном бело-копытном коне, иногда сворачивал с дороги и наклонялся за уцелевшим стеблем полыни. Выдернув его, глубоко вдыхал знакомый степной запах. Пятеро его спутников равнодушно ехали по дороге, лишь изредка безобидно посмеиваясь над забавой своего начальника.

Внезапно откуда-то справа, где вилась змеей и терялась в камышах и кувшинках речка, раздался жалобный крик: быть может, чабан по привычке гукнул на господскую отару; быть может, журавль крикнул в небе, предвидя непогоду; а может быть, человек перед смертью захотел утешиться звуком своего голоса в этой пустынной осенней степи.

Всадник на вороном коне так и замер, услышав тот крик. Даже конь его перестал жевать пожелтевшую былинку.

Крик не повторился, но все же старшой свернул в сторону, на бугор, чтоб осмотреть окрестность. Не доехав до вершины бугра, он вдруг сорвался в галоп и помчался к речке. За ним последовали его пятеро товарищей.

На берегу речки разыгрывалась обычная для того времени сцена. Хорошо одетый воеводский дозорец, держа в левой руке большую щуку, а в правой нож-колодий, бил ногами какую-то дивчину, которая, свернувшись как еж, прятала свое лицо от грозных сапог. Неподалеку стоял возок, около возка корчился старый оборванный дед, которого избивал палкой воеводский милиционер. Старшой на вороном коне крикнул дозорцу, чтобы он оставил девушку, но тот, глянув на вооруженных всадников и признав в них воеводских гусаров, лишь еще яростней набросился на свою жертву.

— Стыдись, подлец, истязать девушку!.. — крикнул старшой и, на скаку выхватив из ножен саблю, со всего размаху плашмя ударил ею дозорца по спине.

Тот отлетел в сторону, а девушка осталась неподвижно лежать на берегу речки, подле кучки задохшейся на солнце рыбы.

Повернув коня, старшой соскочил на землю с такой молодецкой силой, что зазвенели шпоры.

— Что случилось тут у вас, господа хорошие? Пан со щукою возится… Молодой, а девушку сапогами тузит…

Дозорец вскочил на ноги, не выпуская из рук щуку. Вмиг он сообразил, что перед ним если и не дворянин из княжьей родни, то и не простой казак из гусарского полка князя Острожского. Остальные гусары, вооруженные не хуже, все же ни конем, ни одеждой, ни даже фигурой не шли в сравнение с этим всадником.

— Сей бездельник, проше пана, — не хочет подчиниться законам милостивого панства и не дает воеводе- хребтины за улов рыбы на реке, — проговорил дозорец, угрожающе размахивая щукой.

Прихрамывая, подошел дед, так избитый стражником, что разодранная в полосы рубаха сурового полотна едва держалась у него на плечах. Рукою дед держался за седую, как увядшая полынь, голову, из глаз его катились скупые слезы. Но он пытался улыбаться, чтобы молодой всадник в господской казачьей одежде поверил ему и не принялся бить в свою очередь.

— Смилостивься, пан гусар: не думал и не помышлял противиться богом благословенным законам милостивого панства, воле его мощи пана воеводы. Лишь сказал я, что щука эта, ей-ей, не осетрина, а рыбак хребтину пану снимает только с осетра. И не догадалась же моя старая голова, что нельзя такого говорить пану дозорцу с глазу на глаз…

— Только и всего? — допытывался всадник.

— Только и всего, добрый пане… — отозвалась с берега девушка. — А я сказала знатному пану дозорцу, что он дурень, если щуку с осетром путает.

— Негодница! — опять было бросился к ней дозорец, но всадник угрожающе шагнул к нему:

— А ну, пан дозорец, отдай-ка деду щучку.

Дозорец оглянулся на своего защитника-милиционера и с безнадежным видом кинул рыбу наземь, но не сдержал себя — сапогом отбросил ее прочь. Старшой отдал гусарам поводья, подошел к дозорцу и, взяв его, как мальчишку, за ухо, скомандовал:

— Брось-ка и нож тоже, выскребок поганый!

Нож выпал из рук дозорца.

— Прекрасно, друг! Теперь возьми щучку и отнеси паненке, — под дружный смех гусаров приказал всадник, все еще не выпуская уха из пальцев.

— Ой, пан мне ухо искалечит! Будто в клещах защемил.

— А ты потерпи, потерпи, мой друг, пан дозорец, бог все видит… Ну! Ну! Шевелись. Вот так, вот так, пониже, пан дозорец, в обе ручки берите. Так, так… Она, щучка, рыбка благородная, хоть и не осетрина. Воеводе с нее никчемная хребтина, а девушке — уха к празднику. Да поклонись, подлец! Пониже… Пониже..

Всадник оставил ухо и вновь схватился за саблю. Дозорец, низко поклонившись, подал девушке щуку.

Сбоку подошел седой дед. Глаза его были полны страха, разбитые в кровь губы дрожали. Он упал на колени перед старшим и стал умолять его, хватаясь дрожащими руками за серебряные шпоры:

— Не надо, добрый пан гусар, не надо. Они, пан дозорец, хорошие, дай бог им счастья. Не надо… Теперь ведь он из меня и из внучки, из наших спин снимет ту хребтину… А за что? За такое ваше надругательство над ним… Как милости прошу, пан гусар, не надо! Мы бедные люди с хутора, смилуйтесь. Всадник приподнял деда под руки, легко, как увядший стебель, поставил его на ноги. Он сам не знал, что творится с ним: хотелось плакать вместе со стариком, душила злость. Прижав седую голову рыбака к своей груди, с жалостью глядел на испуганную девушку, стоявшую без запаски, и успокаивал их:

— Не тронут, дедушка, и детям своим закажут. Осенью я буду возвращаться и проверю на хуторе, не тронул ли он хоть пальцем вас или внучку.

Дозорец тем временем осторожно отступал шаг за шагом к возку, сел на него и уже собрался двинуться, когда всадник спохватился:

— Ге-ей, пан дозорец! Прошу встретить меня, когда я буду возвращаться ко двору князей Острожских, и доложить, не причинили ль вы какой-нибудь вред этим людям. Если обидите их или кого-нибудь из их родни, вам на саблях придется ответить мне за этих рыбаков…

Солнце уже садилось за лесом. Снизу, навстречу ему, поползли тяжелые оранжевые тучи, хмурые и грозные. Еще резче засверкали на солнце шелковые шатры паутины, повисшие на кустах терна и на стеблях засохшего конского щавеля. Дед Влас торопливо собирал рыбу в корзину, а внучка относила ее в лодку, придерживая рукой глубокий вырез сорочки.

— Изведут они нас, замучат, вражьи сыны. Сегодня — за хребтину, завтра — за мыто, а то — за внучку… Э-эх! — вздыхал старик, боязливо поглядывая на всадников, не смея даже поднять голову. — Кто ж вы такие, паны гусары? Не того ли гетмана Косинского казаки, что под Киевом, говорят, стали киевских воевод воевать?

Всадники дружно рассмеялись.

— Нет, не они, дед Влас… Я… сотник Наливайко, — ответил начальник казаков и поскакал на дорогу.

За ним двинулись его товарищи, а дед стоял и широким крестом благословлял их путь.

2

В гостиной нового замка Яна Замойского медленно угасал день. Все в обширном дворце — даже, кажется, сам осенний день — пахнет свеже тесанными сосной и дубом.

Пани Барбара Замойская — такая же новая хозяйка здесь, как нов и самый замок в Замостье. Вот уж сколько недель, приехав из Варшавы, старается она привыкнуть и к этому новому жилью, и к своей новой жизни, но с каждым днем все больше овладевает ею тоска. Комнаты новы и пусты. Так же нова и так же пуста жизнь пани Барбары с паном Замойским. Перед свадьбой он заворожил обещаниями построить эти пышные хоромы. И вот действительно, как грибы, выросли они за одно лето, подчеркивая не только могущество государственного канцлера Яна Замойского, но также искусственность ее новой жизни. Пустынно внутри нового замка, пустынные ветры шумят за его крепостными стенами.

— Тут будет город, — хвастал перед ней пан Янек в первые дни по их приезде.

Да, возможно…. Только жизни жди, как ветра в поле… Тоска не расстается с душой, и откуда-то к сердцу прокрадывается щемящее раскаяние.

Вот о чем задумавшись, нервно перебирает пани Барбара тройной ряд коралловых с драгоценными жемчужинами бус, словно они мешают ей дышать. С губ сорвался вздох.

— Янек!.. Пан Янек!.. Хоть бы нам поехать куда-нибудь… В этом Замостье только и есть, что каменщики да плотники… Гостей бы из Варшавы или из Кракова пригласить…

Ян Замойский ничего не ответил жене. В комнату, намеренно бряцая шпорой на левом узорчатом сапоге, вошел польный гетман Станислав Жолкевский. Еще за дверьми он слышал, что хозяйка грустным и нежным голосом что-то говорила Замойскому. Делая вид, что ему неприятно» быть свидетелем интимных разговоров супружеской четы, он еще тверже ставил ногу на ковер, направляясь к столу. Хозяйка легким поклоном ответила на изысканно-любезное приветствие Жолкевского, все еще ожидая ответа мужа. Замойский, словно извиняясь, улыбнулся молодой жене и пошел навстречу Жолкевскому. Мысленно он и не прерывал свою недавнюю беседу с гетманом, и жена только на миг отвлекла его своими тоскливыми жалобами.

— Ты пойми только, Стась: академию я, канцлер Ян Замойский, собираюсь открыть в своем Замостье… Академию, пан Стась! — Замойский не по летам молодцевато повернулся на каблуке, сел за стол и стал перебирать свои бумаги.

Жолкевский остановился, и в комнате опять стало тихо; только где-то в углу замирал трепещущий отзвук серебряной шпоры. От внимания Жолкевского не укрылась напускная молодцеватая живость друга его молодости. Когда-то, довольно уже давно, Замойский и в самом деле был молодым, юношески проворным трибуном шляхты. Двадцать лет назад, на конвокационном сейме 1573 года, он провел закон, по которому впервые польская шляхта выбирала себе короля на общем съезде. Жолкевский был влюблен в своего друга Яна. Ведь столько прожито с ним: вместе к папе ездили с исторической миссией, вместе отраву Кальвина каленым железом выжигали, охваченные романтикой юношеских мессианских порывов..

Но все это было когда-то. Давно прошла юность. Трезвая мысль и жажда власти направляли теперь корабль их жизни. Только зависть, как и в молодости, не переставала мучить Жолкевского. Правда, он был гораздо моложе Яна, — что ни говори, чувствовалась разница в семь-восемь лет между его сорока шестью годами и возрастом Замойского. А все же счастье в любви почему-то всегда попадало сначала в руки Янека, а потом уже к нему. Конечно, Замойский верный и давний друг. Во имя этой дружбы он, Жолкевский, принимал живое участие в долгой и упорной борьбе Замойского с родом Зборовских, хотя победа в той борьбе осенила ореолом славы только Яна Замойского. Но во имя ли только дружбы Стась так деятельно помогал Янеку жениться на молодой Барбаре? Не было ли тут уверенности, что и это «счастье» (на три десятка лет моложе своего мужа) неминуемо перейдет в руки опытнейшего среди кавалеров — Станислава Жолкевского? Так случилось с первой женой Яна — Гржижельдою Баториевной, так было и со второй — Христиной Радзивилл, не миновать того и этой третьей…

Затеваемая Замойским в новом замке, в котором еще и людей нет, кроме строительных рабочих и цеховых мастеров, академия напоминает проект королевских выборов, с каким так горячо и вызывающе выступал прежний упорный Иоанус Замойский, автор ученых книжек про свободу римского сената…

Замойский вторгся в думы Жолкевского:

— Я понимаю вас, Стась. Вы воин, вас беспокоят окраины, Крым, турки… Меня они тоже волнуют, но пусть не удивляет вас эта моя выдумка с академией, — все это звенья одной и той же государственной цепи…

— Удивляться, милый Янек, уже поздно, остается только восхищаться твоей энергией и дальновидностью. Трудно сказать, что ценнее в твоем Замостье: будущая академия или реально существующая крепость на Востоке…

У противоположного окна пани Барбара вздохнула громко и печально. Замойский поднялся из-за стола, с тревогой посмотрел на одиноко стоявшую у окна жену, что-то пробормотал и, словно очнувшись от навязчивого сна, подошел к Жолкевскому, по-дружески положил ему руку на плечо. Это означало полное согласие в далеко идущих политических планах и в мыслях о будущности польского государства. Серьезные, важные, полуобнявшись молча, зашагали вдоль комнаты.

Жолкевский понял жест своего друга, ему льстило, что тот одобряет его смелые замыслы наступления на Восток.