Читаем Наладчик 2 онлайн бесплатно

«Лопнула ценная магнитофонная лента, а записан на ней редчайший концерт „Битлз“ или Высоцкого? Не беда! Возьмите немного уксусной эссенции, аккуратно смочите концы порванной пленки внахлест и прижмите горячим лезвием обычного кухонного ножа на пару секунд. Спайка получится идеальной, и магнитофон даже не „зажует“ звук на этом месте».

Маленькие хитрости

Сентябрь в Москве тысяча девятьсот семидесятого года выдался золотым. Листва на тополях и кленах только-только начала подергиваться желтизной, а солнце светило мягко, не выжигая асфальт, как это было суровым астраханским летом.

Третий курс — это вам не салаги-первогодки, шарахающиеся от каждого окрика мастера. Третий курс в ПТУ — это деды. Элита. Мы ходили по гулким коридорам училища вразвалочку, руки в карманах, снисходительно поплевывая с высоты своего авторитета. А уж после того, как мне на грудь повесили правительственную медаль, наша банда и вовсе приобрела статус неприкасаемых.

Свято место пусто не бывает. Это закон не только физики, но и номенклатуры. Изгнанного в сибирскую тайгу Артурчика Залихватова на посту комсорга сменил новый кадр. Звали его Игорь Ростиславович Вельтищев.

Я срисовал его в первый же день. Двадцать два года. Костюм сидит так, словно его шили на Сэвил-Роу, а не на фабрике «Большевичка». Волосы аккуратно уложены, улыбка белоснежная, дежурно-приветливая. В отличие от Артура, который пер напролом, размахивая цитатником Ленина как дубиной, Игорек был скользким, умным и гибким, как ртуть. Говорили, что он вылетел из МГИМО за какую-то мутную фарцовку валютой, и теперь, стиснув зубы, пробивался обратно наверх через пролетарские низы.

Встретились мы с ним на перемене у расписания.

— Геннадий! — Игорь подошел ко мне, широко улыбаясь и протягивая руку с идеальным маникюром. — Наслышан, наслышан! Герой труда, спаситель Астрахани и, как мне доложили, талантливый музыкант. Игорь Вельтищев, новый секретарь комитета комсомола.

Я пожал его ладонь. Хватка у него была крепкая, но ладонь — сухая и холодная. Как у рептилии.

— Гена Мордов. А вы, я смотрю, товарищ Вельтищев, быстро агентурную сеть раскинули, раз про многих всё знаете.

— Ну зачем же так грубо — «агентурную», — он мягко рассмеялся, ничуть не смутившись моего тона. — Просто держу руку на пульсе коллектива. Знаешь, Геннадий, я человек современный. Мне эти нафталиновые лозунги поперек горла. Я считаю, что комсомол должен быть с человеческим лицом. И ваша музыкальная группа — это именно то, что нужно для правильного имиджа нашего училища в районе.

Мой внутренний особист мгновенно сделал стойку. Мягко стелет, гнида.

— И в чем же заключается ваша современность, Игорь Ростиславович?

— Я хочу вывести вас на районный уровень. Выступим в ДК Железнодорожников на дне комсомола. Аппаратуру пробьем. Но, сам понимаешь, репертуарчик надо будет слегка… причесать. Никаких лохматых патл, тексты я лично буду утверждать. Зато слава, почет, грамоты. И тебе, как руководителю ансамбля, прямой путь в райком. Как тебе перспектива? Мы с тобой можем отличный тандем составить. Ты влияешь на массы, я решаю вопросы наверху.

Я смотрел в его ясные, улыбающиеся глаза и видел в них только холодный расчет. Он хотел оседлать волну нашей популярности. Сделать из нас ручных, карманных бунтарей.

— Заманчиво, Игорь, — я ответил ему такой же белоснежной, но абсолютно пустой улыбкой. — Только вот мы ребята от станка. Темные. Мы ноты с трудом знаем, куда нам в райком? Да и тексты у нас такие… какие от души идут. Без утверждения сверху. Так что мы пока в своем гараже побренчим. Но за предложение — спасибо.

Вельтищев ни одним мускулом на лице не выдал раздражения. Только в зрачках мелькнула злая, колючая искра.

— Ну что ж. Дело добровольное. Но ты подумай, Геннадий. В нашем обществе талантам без правильной направляющей руки бывает… очень сложно.

Он развернулся и ушел, благоухая импортным одеколоном.

— Гнилой пассажир, — раздался бас Михана, который всё это время маячил у меня за спиной, изображая шкаф. — С таким в разведку пойдешь — он тебя за банку тушенки продаст, а потом еще и речь над могилой толкнет.

— В точку, Михан. За этим парнем глаз да глаз нужен. Он чужими руками привык жар загребать.

Когда в ПТУ не стало Михана, то я сошёлся близко с Михаилом Коростелёвым, здоровяком с нашего потока. Он был у меня вместо живой силы, в случае чего мог прикрыть в драке либо воздействовать массой.

Однако, в политике он был бесполезен. Но размышлять о кознях комсорга было некогда. Звонок пронзительно взвыл, сгоняя нас на урок.

А урок был не простой. Обществоведение в этом году нам поставили вести новому педагогу.

Когда мы с Миханом и Шурупом ввалились в аудиторию, там стоял классический пэтушный гул. Пацаны ржали, кидались бумажками и травили сальные анекдоты.

Возле доски сиротливо застыла наша новая преподавательница.

Это была катастрофа педагогического распределения. Марина Александровна, двадцати трех лет от роду. Тоненькая, как тростинка, в стильных роговых очках и юбке… О боже, в этой юбке, которая была на ладонь выше колена, скрывалась такая геометрическая безупречность, что у половины группы гормоны мгновенно ударили в голову, напрочь отключив мозги.

Она стояла у доски с кусочком мела в руках, бледная, растерянная, и пыталась перекричать первобытный хаос тонким, срывающимся голоском:

— Т-товарищи учащиеся! Пожалуйста, тише! Тема нашего сегодняшнего урока… Базис и надстройка в марксистско-ленинской философии…

Но ее никто не слушал. С задней парты, где восседала местная гопота, уже неслись скабрезные комментарии.

— Слышь, училка! А какая у тебя надстройка? Может, обнажишь свой базис? — заржал Сенька Хромов с прыщавой физиономией.

Марина Александровна густо покраснела, на ее глазах выступили слезы. Она выронила мел. Ее идеалы о светлом воспитании рабочего класса разбивались о суровую чугунную реальность ПТУ. Не так она представляла свою учительскую практику.

Меня вдруг взяла такая глухая, мужицкая злоба. Я терпеть не мог, когда унижают женщин. В любом времени, при любом строе.

Я неспешно прошел к первой парте, бросил свой потертый дерматиновый портфель на стол так, что звук громыхнул выстрелом. Развернулся лицом к аудитории.

— А ну, хлопушки защёлкнули! — мой голос мгновенно срезал все смешки.

В аудитории повисла мертвая тишина. Я медленно обвел взглядом замерших пацанов. Михан, поняв мой маневр, молча и выразительно хрустнул пудовыми кулаками.

— Кто там про базис и надстройку вякал? — я вперил ледяной взгляд в Хромова. Тот вжался в парту, мгновенно растеряв всю свою борзость. — Еще один звук не по теме — и я тебе этот базис лично в глотку забью, вместе с конспектом. А потом Михан добавит. Доступно излагаю?

Тишина стала такой плотной, что ее можно было резать ножом. Второгодник судорожно кивнул.

Я повернулся к остолбеневшей Марине Александровне. Ее огромные, подведенные глаза смотрели на меня с нескрываемым шоком. Я наклонился, поднял упавший мел, сдул с него пылинку и вежливо протянул ей.

— Прошу прощения за нерабочую атмосферу, Марина Александровна. Коллектив молодой, неотесанный, к философским диспутам не привыкший. Вы продолжайте. Внимательно слушаем.

Она дрожащими пальцами взяла мел.

— С-спасибо… Мордов, кажется? — она сглотнула, поправляя очки. — Итак, Карл Маркс утверждал, что экономический базис формирует идеологическую надстройку…

Урок пошел как по маслу. Пацаны сидели тише мышей. А я, расслабившись, просто слушал ее восторженный лепет про светлое коммунистическое будущее. В какой-то момент, когда она запуталась в определении диалектического материализма, я, сам от себя того не ожидая, поднял руку.

— Разрешите дополнить? — я встал. — Если брать Гегелевскую диалектику, которую Маркс, как известно, перевернул с головы на ноги, то суть не только в экономике. Проблема в том, что надстройка — то есть бюрократия, культура, мораль — имеет свойство отрываться от базиса и начинать диктовать ему свои условия. И тогда система начинает жрать сама себя, порождая дефицит и номенклатурные привилегии. Закон отрицания в действии.

Я сел на место. В классе снова стало тихо, но теперь уже от того, что никто ни хрена не понял.

А вот Марина Александровна… Она смотрела на меня так, словно я только что на ее глазах открыл новый химический элемент. В ее взгляде промелькнуло такое глубокое, искреннее интеллектуальное восхищение, что я мысленно дал себе подзатыльник.

«Зачем выпендривался, старый дурак?» — одернул я себя. — «Тебе Светочки мало? Теперь эта молодая училка с тебя глаз сводить не будет».

И действительно. После звонка она попросила меня задержаться.

— Геннадий… — она подошла ко мне, нервно перебирая в руках журнал. От нее тонко пахло ленинградскими духами и бумагой. — Я поражена. Откуда у вас такие глубокие познания? Вы же… автомеханик. Вам бы в университет, на философский или исторический!

— Издержки бессонницы, Марина Александровна, — я обаятельно улыбнулся. — Читаю много. В основном Плеханова на сон грядущий. Очень, знаете ли, успокаивает нервную систему.

— Вы… вы удивительный молодой человек, — она покраснела, и эта краска невероятно шла к ее светлой коже. — Если вам будет интересно, у меня дома есть потрясающая подборка самиздата. Стругацкие, ранний Вознесенский. Я могла бы принести вам почитать.

Мой внутренний радар тревожно запищал. Молодая, интеллигентная, одинокая девушка, ищущая родственную душу в море пролетариата, нашла меня. Это грозило серьезными осложнениями на личном фронте.

— Буду крайне признателен за литературу, — я галантно кивнул, мягко, но уверенно отступая к двери. — Но приносить сюда не стоит, мало ли кто увидит. Давайте как-нибудь в библиотеке пересечемся. До свидания, Марина Александровна.

Выйдя в коридор, я выдохнул. Учебный год начался с форменного дурдома. Идеологический враг в лице Игоря, юная училка, дышащая ко мне неровно. И это я еще не знал, что главный сюрприз поджидает меня вечером.

Развитие нашей рок-банды после астраханских приключений требовало выхода на новый уровень. Играть в гараже на самопальных «дровах», подключенных к списанному армейскому радиоузлу, было романтично, но для серьезного звука нам нужна была нормальная аппаратура. А главное — нам нужна была запись. «Магнитиздат» в 1970 году был единственным способом пустить свою музыку в народ в обход цензуры.

Витька Шуруп, который после Астрахани оброс какими-то немыслимыми хипповскими связями на музыкальной толкучке, принес благую весть.

— Гендос! Я нашел нам звукача! — Витька влетел в общагу, размахивая руками. — Пацана кличут Слава Джими. В честь Хендрикса, понял? Он сын каких-то крутых дипломатов, предки за бугром, а он тут в подвале местного ДК оборудовал себе берлогу. У него там аппаратура — космос! Магнитофоны «Акай», микрофоны венгерские! Он подпольные концерты пишет! Я с ним замазал, он готов нас послушать.

— Джими, значит… — я задумчиво потер подбородок. — Ну, веди к своему Джими. Посмотрим, что за фрукт. И да, Давиду надо позвонить, всё-таки как мы без барабанщика?

Подвал Дома культуры пах сыростью, канифолью и едва уловимым, но характерным сладковатым дымком. Дверь нам открыл колоритнейший персонаж. Двадцать четыре года, патлы ниже плеч, на носу круглые ленноновские очки-«велосипеды», а на худом теле — настоящие, потертые американские джинсы-клеш и растянутая футболка с пацифистским значком.

— Пис, чуваки, — он вяло махнул нам рукой, пропуская внутрь. — Я Слава. Вы те самые пэтушники, что весной порвали «Громом над страною»? Слышал-слышал, мощно стелете. Проходите, только на провода не наступайте, я их вчера из ГДР-овского кабеля спаял.

Его «берлога» действительно впечатляла. Вдоль стен громоздились катушечные магнитофоны, микшерные пульты и колонки, собранные из динамиков от киноустановок. В углу валялись стопки импортного винила.

— Аппарат у тебя что надо, Слава, — я по-хозяйски оглядел помещение. — Записать нас сможешь? Нам нужна качественная бобина.

Слава Джими почесал волосатую грудь, скептически разглядывая мою самопальную гитару, которую я притащил в чехле, сшитом Люсей из старой плащ-палатки.

— Записать-то я могу. Только у меня тариф, мэн. За пленку и износ головок. Либо башли, либо хороший импортный пласт. Да и играть вы должны так, чтобы меня вставило. А то я вчера тут одних слушал — пионерия полная, «взвейтесь кострами» под фузз. Не мой формат.

Я усмехнулся. Достал гитару, воткнул штекер во вбитый в стену советский усилитель, который Слава перепаял под свои нужды.

— Формат, говоришь? Ну, слушай формат. Давид, отбей ритм. Ровно, как метроном.

Давид, который притащился с нами, послушно сел за стоявшую в углу потертую, но настоящую барабанную установку и выдал четкий, пульсирующий бит.

Я закрыл глаза. Мои пальцы сами нашли нужные лады. Я решил не церемониться и ударить самым мощным калибром, который только мог вспомнить из русского рока 80-х.

Я взял первый аккорд. Резкий, перегруженный, рваный. Теперь откашляться, чтобы голос нужный поймать и…

— Группа крови на рукаве! Мой порядковый номер на рукаве! — мой голос, низкий и хриплый, наполнил подвал мрачной энергетикой. — Пожелай мне удачи в бою! Пожелай мне… Не остаться в этой траве!

Я рубил по струнам, выдавая тот самый цоевский драйв, которого в семидесятом году еще просто не существовало в природе. Эта была музыка будущего. Она была холодной, злой и невероятно искренней.

Слава Джими замер. Он стоял, приоткрыв рот, и его круглые очки медленно сползали на нос. Он даже забыл затянуться своей самокруткой. Когда я закончил и оборвал звук, прижав струны ладонью, в подвале повисла звенящая тишина.

— Твою… же… мать… — выдохнул хиппарь, хватаясь за голову. — Чувак… Что это было? Это… это же просто отвал башки! Это не Битлы, это не Стоунз! Это вообще что-то другое! Откуда ты это взял⁈ И почему группа крови на рукаве? Она же в военном билете.

— Сам написал, — не моргнув глазом соврал я. Прости, Виктор Робертович, но твое время еще не пришло, а песня должна жить. — А что до группы крови на рукаве, то это… Это о тех пацанах, которые до сих пор сражаются в подворотнях и вытирают разбитые носы рукавом. Это о тех, кто не боится выйти и отстоять своё мнение. Ну что, Джими? Вставило? Писать будем?

— Писать⁈ Да я вам студию бесплатно отдам! — Слава заметался по подвалу, включая тумблеры на своих «Акаях». — Чуваки, мы такую бомбу сделаем! Весь московский андеграунд на уши встанет!

Мы ударили по рукам. Так у нашей группы появилась первая подпольная студия звукозаписи и гениальный звукорежиссер.

Но радость от творческого прорыва была недолгой. Жизнь, как известно, любит бить под дых в самый неожиданный момент.

Вечером того же дня, когда я возвращался в общежитие, у подъезда меня ждал сюрприз. На лавочке, опираясь двумя руками на свою неизменную трость, сидел Архип Ильич. Старый контрразведчик смотрел на меня из-под кустистых бровей.

А рядом с ним стоял человек.