Читаем Наедине с собой (СИ) онлайн бесплатно

НАЕДИНЕ С СОБОЙ

(Замочная скважина в мир неразгаданных морфем)

Каждый из нас, независимо от образовательного уровня, вероисповедания, ареала обитания и

места работы – кладезь мудрости. Что бы порою ни было написано на лице. Или в паспорте.

Только мысли эти пропадают втуне: слово куда проворнее воробья: вылетит – точно не поймаешь.

А многим ли хватает времени, да и терпения, чтобы перенести на бумагу хотя бы ничтожную

часть «продуцированного» персональным винтиком коллективной машины времени – мозгом. А

ведь именно в результате его малозаметного и неощутимого «буль-буль» появляется «варево», тысячелетиями «питающее» интеллект земной цивилизации.

Так что – не ленитесь, записывайте, чтобы кто-то через «замочную скважину» морфем имел

возможность заглянуть в недалекое, далекое и очень далекое прошлое!

Мысли – еще те скакуны. А если их, к тому же, хотя бы слегка пришпорить…

Пирятин. Утро жизни (1955-1965)

Страницы этого раздела написаны только в 2008 года. Однако, поскольку они хронологически –

начало моих начал – то и открывают книгу.

Конечно, многое в памяти стерлось. Но и того, что осталось, надеюсь, окажется достаточно,чтобы хотя бы пунктирно обрисовать утро жизни среднестатистического пацаненка ТЕХ

времен.

***

Мой отец, Михаил Филиппович, родился 27 ноября 1923 г. в с. Белоцерковцы Пирятинского

района Полтавской области. Имел брата Антона и двух сестер – Ольгу и Наталью. Жили все очень

бедно, поэтому об образовании, даже начальном, речи не шло: выживали аттестатов и дипломов.

Отец до войны за кусок хлеба пас общественных гусей и свиней. Когда район заняли фашисты, вместе с другими юношами и девушками попал в Германию. Работал у бауэра (тамошнего

фермера), на железной дороге. Кормили похлебкой из брюквы, за людей не считали.

Однако, по воспоминания отца, пленные пытались морально поддерживать друг друга. Самыми

же подлыми оказались поляки – к остальным относились свысока, никогда ничем не делились,

«стучали» охранникам.

По окончанию войны отец оказался в американской зоне. Несколько месяцев провел в лагерях для

перемещенных лиц. Говорил:

– Если бы имел хоть один класс образования, загремел бы в Сибирь, а так обошлось.

Кульминацией допросов стал вопрос следователя

– Почему ты, когда село заняли немцы, не ушел в партизаны?

Отец задумался и искренне ответил:

– Не знаю.

Офицер посмотрел на него:

– А какое у тебя образование?

Услышал в ответ:

– Никакого!

И подвел черту:

– Только это тебя от лагеря и спасает.

Так отец вместо Сибири попал в Белоруссии – поднимать ту из послевоенных руин. Холод, почти

голод, отсутствие одежды. А еще – отношение к таким, как отец, побывавшим в немецком

рабстве: мол, место вам на Колыме...

***

В родную деревню вернулся лишь через несколько лет – с искалеченным здоровьем (туберкулез

легких).

Работать устроился на кирпичный завод в райцентре. Впрочем, завод – слишком громко сказано.

На самом деле, это был земельный участок, на котором выкопали несколько круглых, по форме

похожих на традиционный фонтан, ям, каждая из которых называлась «мялкой». В центре

вкапывали вертикальную ось, от которой до края клали отесанное бревно.

С неподалеку расположенного карьера закрытыми телегами (бестарками) возили глину, которой

наполняли мялку. Из бассейна посредством шланга заливали воду. «Мяльщик» (одним из них и

работал отец) лопатой перекапывал массу, постепенно превращала ее в нечто похожее на

мармелад.

Тогда к середине бревна привязывали нечто похожее на гибрид колеса с танковым ежом, а с края –

впрягали лошадь, которая, ходя кругом, доводила «мармелад» до соответствующей кондиции. Под

конец массу заутюживали по глади огромной доской и ...начинался собственно процесс

«изготовления» кирпича.

На краю мялки устанавливали самодельные грубые дощатые столы, к ним с «лотками»

(деревянные формы на три кирпича) подходили женщины-формовщицы. Мужчины лопатой

выбрасывали наверх неподъемную смесь (сырую глину), работницы руками бросали ту в ячейки, приглаживали небольшими дощечками и несли метров за сто, выкладывая на землю. Процедура

повторялись сотни раз (пока в мялке не заканчивался совсем не сладкий «мармелад» или не

начинался дождь). Ряды кирпича-сырца сушило солнце.

Через некоторое время (это напрямую зависело от температуры воздуха и силы ветра)

«строительный материал» женщины, среди которых была и моя мать, двумя гладкими дощечками

поднимали и ставили ребром – чтобы лучше сохло. Затем кирпич тачками отвозили и складывали

в штабеля под «катрашками» (примитивные здания с крышами, но без стен). На сквозняках

процесс высыхания еще ускорялся.

Далее кирпич – уже мужчины – теми же тачками везли в печь обжига, где температура достигала

70-80 градусов и поэтому даже зимой там пахали полураздетыми. «Садчиками», что невероятно, работали и женщины, хотя их было немного.

Платили копейки. Однако и им были рады – а на какие шиши жить? И, наоборот, печалились, что

заработки сезонные – от тепла к теплу. А если лето выдастся дождливым, то и в июне или июле

ничего не получишь.

Как-то спасало и то, что предприятие имело собственную кухню, где можно было в долг

перекусить.

Давали «под запись в тетрадь» и продукты в лавке, расположенной на территории завода. Еще и

сейчас помню вкус конфет-подушечек, которые родители приносили мне в день получки: ровно

100 граммов в свертке из несимпатичной серой бумаги – с такой изготовляли мешки под цемент.

На заработанное за четыре-пять (в зависимости от погоды) весенне-летне-осенних месяцев надо

было одеваться, питаться, платить за хату, которую нанимали, покупать обязательные облигации

государственного займа, а еще ...строить собственное жилье. Злому врагу не пожелаешь того, что

выпало на долю того поколения!

Привычная ситуация: если отец вышел из дома, мы с матерью сидим на привязи. Ведь сапоги (на

размеры тогда никто не обращал внимания!) одни – на троих.

***

Как я уже сказал, образования отец не имел никакого – не только не читал и не писал, а долгое

время не умел даже расписаться, ставя на соответствующем месте крестик. Уже где-то под 30 с

помощью жены научился с горем пополам ставить на необходимых бумагах корявый автограф.

Вопреки всему, он оказался от природы чрезвычайно мудрым человеком. А еще – мастером

«золотые руки». Наверное, не существовало ничего, чего бы он, взявшись, не сделал.

Причем в основном – из подручного или, как сейчас говорят, некондиционного материала

(кондиционного или не было вообще, или его не за что было купить).

Соседи поныне удивляются погребу, который «Михаил сам выложил». Это, действительно, целая

эпопея.

С погребом у каждого хозяина возникало минимум две проблемы.

Первая – где выкроить для него место (на 6 выделенных государством сотках – дом, сарай, туалет, садок для поросенка, а еще неизменные огород с садом).

Вторая – как его построить, чтобы во время заливных дождей или таяния снега он не протекал.

Так вот, отец первым и единственным в Пирятине развязал оба затруднения одним мужицким

махом.

Для этого снес старый сарай, на его месте выкопал здоровенный погреб, выложил его изнутри

кирпичом (раствор изготовлял из извести, а не привычного цемента, чтобы подземная постройка

всегда оставалась сухой), причем – в форме …арки. Над ним возвели новый, тоже кирпичный

(предыдущий был саманным) сарай. С торца последнего возвел «шею» – вход в погреб,

забетонировав верх и залив его смолой. В свою очередь, эта самая «шея» исполняла роль дорожки

к туалету.

Чудо архитектурного искусства не заняло ни сантиметра свободной и столь нужной в хозяйстве

земли и, конечно, никогда не протекало. Кому интересно, или кто не верит, могут съездить в

Пирятин и на ул. Чкалова, 2 – убедиться в сказанном мною воочию.

***

Отец никогда не поднял на меня руки (только раз поставил в угол коленями на соль), но я его

боялся, как огня.

***

Со своими родителями отец пребывал «в контрах». Черная кошка между ними пробежала, когда, возводя на копейки собственное жилье, отец попросил у тех пару деревьев (не фруктовых!), росших на лугу в конце огорода. Те отказали, уточнив причину:

– Пусть растут! Может, когда-нибудь Антон (брат отца – авт. ) вздумает строиться, то будут ему.

Отец этого им никогда и не простил.

Результат: его мать, а свою бабку Катерину я видел лишь однажды. Она побывала возле нашего

дома. Даже во двор не зашла. Так и сидела на телеге, пока дед о чем-то разговаривал с моим

отцом. Слышал, что на старости она была совсем немощна, много месяцев не могла слезть с печи

и так на ней и померла.

Дед, хоть и не часто, у нас бывал. В основном, когда приезжал на базар. Переночует, утром пойдет

и больше – до следующего раза – мы его не видим.

В глубокой старости его не миновала саркома, и бедолаге отрезали ногу.

***

Денег едва хватает на еду, поэтому спиртное – роскошь. Если, к примеру, неожиданно появляется

гость, то меня посылают в магазин за бутылкой вина за 1.02 («Плодово-ягодное») или 1.22 («Белое

крепкое») рубля.

Другие «перебиваются» самогоном, который обходится примерно в такую же сумму, как вино, но

в среднем в 2,5-3,0 раза крепче шибает в голову (первач – тот вообще с ног сшибает!). Увы, у нас –

проблема. Заниматься самогоноварением, которое осуждает закон и мораль, отец не может себе

позволить. Однако иногда на рьяные уговоры матери все же поддается. Но в день, когда «процесс»

переходит в активную фазу, из дому …уходит. Дабы, так сказать, не видеть нарушения закона.

***

Дядя Антон самостоятельно овладел профессией портного и всю жизнь шил не только себе, но и

на продажу галифе с толстенного сукна. Жил (примаковал) в с. Дащенки Варвинского района

Черниговской области. Детей не имел. Его жены я никогда не видел, а в гостях у них никогда не

был.

При жизни заработал неплохие денежки, о чем сам не раз говорил. Держал их на сберегательной

книжке. А сам всю жизнь ни летом, ни зимой не снимал темных суконных галифе и сапог.

Под конец земного пути сильно болел (подозреваю, что это был рак) и кончил свои дни в сарае

двоюродной сестры, которая не хотела держать его в доме. За то, что «присмотрела», дядя, по

слухам, отписал ей свои накопления.

***

Тетя Ольга, влюбившись в молодого солдата, ему отдалась. А когда тот ее бросил, от отчаяния

выпила, разведя, дуст. Жизнь ей спасли, но не здравый смысл.

Она превратилась в тихую добрую причинную – ко всем приветливо улыбалась. Часто оставляла

подворье, путешествуя (довольно регулярно посещала и нас) и возвращалась в Белоцерковцы.

А однажды исчезла навсегда.

***

Лишь однажды, уже женатым, я был у тетки Натальи, жительницы с. Яцыны Пирятинского

района. Вместе с отцом, женой Надеждой и товарищем-студентом Георгием Лелюхом помогали

посадить огород.

Ее муж оказался пьяницей, которого она вытурила. Родила четырех детей – трех сыновей и дочь

Нину. Старший из сыновей окончил военное училище, женился, дослужился до полковника и жил

в Москве. Вытащил в Первопрестольную и братьев с сестрой.

Что всегда удивляло, так это то, что дети, имея приличные зарплаты, не очень беспокоились о

матери. Во всяком случае, одна из стен ее избушки была подперта огромными кольями, поскольку

валилась наземь (в щель свободно проходила рука взрослого человека). И женщина так жила на

протяжении многих лет. Сыновей и дочь, которые частенько наведывались в отпуска, ситуация не

тревожила.

Еще один нюанс: наезжая в Яцыны, москвичи, как мы их называли, дорогой и туда, и обратно

останавливались на ночевку у нас. Как и положено, их щедро угощали, давали гостинцы (помню, когда Нина, выходя замуж, не имела приданого, моя мать вручила ей все постельные

принадлежности). А вот они в дом заходили неизменно с пустыми руками...

Под глубокую старость тетку, как говорят у нас, «забрали в Москву дети». Дальнейшая ее судьба

мне не известна, скорее всего, женщины уже нет в живых.

***

Моя мать, Бондаренко Анна Антоновна, родилась 28 ноября 1927 в с. Майорщина Пирятинского

района Полтавской области. Имела двух братьев – Николая и Михаила. Ее мать (а, следовательно, моя бабушка) Клавдия была из довольно зажиточной семьи: в приданое родители ей дали не

только корову, но и пару лошадей. Однако семейная жизнь у нее не сложилось: муж оказался

гулякой и мотом.

После развода молодая женщина осталась с тремя детьми. А тут – голод 1933 года. Выжили, по

воспоминаниям моей матери, благодаря корове, которую, кстати, держали в доме, рядом с собой: боялись, что ночью кормилицу украдут.

В середине 30-х бабка, забрав с собой мою мать и Николая и оставив маленького Михаила с

бывшим мужем, двинулась на Пирятин. За деньги, вырученные за корову, купила на Заречье

небольшую избушку. Перебиваясь случайными заработками – стирала у евреев, полола людям

огороды – отправила дочку в школу (брат не захотел) и та успела до войны закончить семь

классов. Кстати, всю жизнь она очень гордилась похвальной грамотой за хорошие успехи.

А еще часто вспоминала, какой вкусной была печеная тыква, что его мать давала в школу. И как

не имея терпения дождаться перерыва, украдкой совала руку под парту и пальцем отковыривали

толику той бедняцкой роскоши.

После того, как немцы оставили Пирятин, мать училась на портниху, однако работы по

специальности для полусироты не нашлось, вот и прибилась к кирпичному заводу (производство

на нем небезосновательно считалось тягчайшим и наихуже оплачиваемым).

Да, во время войны сгорела их избушка. Некоторое время перебивались в землянке, которую сами

и вырыли.

***

Трудилась мать, как сама горько шутила, «старшей куда пошлют». А поскольку даже такой

работы не хватало, то должна ...где-то подрабатывать. А где? Выход один – что-то перепродать.

Однако не думайте, что тот вынужден «бизнес» имел сходство с нынешним посредничеством.

Нет!

Два примера.

Первый. Мать с бабкой с латаными-перелатаными мешками попутным транспортом добираются в

соседний, богатый мелом, район. Накапывают, сколько могут на плечах утащить. И – домой. А

потом носят это добро на базар, где пытаются продать стаканами (на большее у народа не хватало

денег).

Второй. Мать с отцом, одолжив денег или собрав свои последние, покупают мешок картошки.

Вечерами перетирают теркой в корыто. Ждут, когда на дне осядет крахмал. Собирают. И так

несколько раз, стирая пальцы в кровь. Далее крахмал мать пытается сбыть на базаре – опять

стаканами.

Помню, как она не плакала – рыдала, когда, по дороге из торжища, через дыру в кармане (не

имела клочка, чтобы ее залатать) потеряла 100 граммов масла. Как возвращалась несколько раз, надеясь тот, без малейшего преувеличения, дефицит и деликатес найти. Где там, повезло кому-то, а не ей!

***

Еще одна архипроблема, которую приходилось решать, – чем согревать комнату, хоть и наемную, зимой? Топлива – не сыщешь, а если бы и появлялось, то не что было приобрести. Выход –

единственный: каждую свободную минуту мать в рваных резиновых сапогах шла на болото, где

резала тростник и лозу, складывали их в охапки, а затем на спине тащила домой.