Читаем Надежда Порфирьевна онлайн бесплатно

Поздний вечер под Светло-Христово воскресение.

Свет дешевой лампы на краю большого стола, на котором лежит светлая юбка неоконченного платья, освещает маленькую, худощавую женскую фигурку, склонившуюся над тихо постукивающей швейной машинкой, и захватывает часть небольшой, очень скромно убранной комнаты. В темном углу ее виднеется детская кроватка.

Хозяйка этой комнаты, нанимаемой от жильцов, — наборщика с женой и двумя детьми — Надежда Порфирьевна Иванова, «девица, дочь статского советника», как значится в ее виде на жительство, — торопливо доканчивает щегольское платье. И то она с ним запоздала! Обещала принести в пятницу и затянула до самого праздника. Но что было делать? Как назло, несколько дней тому назад вдруг захворала маленькая Катя, и Надежда Порфирьевна бросила работу. Она не отходила от больного ребенка целых два дня, встревоженная и огорченная при виде этого быстро осунувшегося личика с лихорадочным румянцем на щечках и с потускневшими глазками, глядевшими из-под длинных ресниц с выражением беспомощной покорности. По временам, особенно ночью, Надежду Порфирьевну охватывал ужас отчаяния при мысли, что эта девочка, единственное существо в мире, привязывающее ее к жизни, вдруг может умереть. И она со страхом вглядывалась в спящую девочку, щупала горячий лоб, и слезы невольно текли по ее лицу. Напрасно доктор, молодой, симпатичный, чахоточный брюнет, успокаивал Надежду Порфирьевну, уверяя ее, что пока ничего серьезного нет. Только сегодня утром, когда девочка проснулась веселая, с светлыми глазками, и доктор сказал, что она через день будет совсем здорова, Надежда Порфирьевна успокоилась и принялась наверстывать потерянное время. Шила она почти без перерывов, с утра.

За такой работой она просиживает целые дни, вот уже скоро шесть лет, не замечая как подтачивается ее здоровье. Впереди — та же вечная работа с скромными надеждами принять двух-трех мастериц. Но Надежда Порфирьевна не жалуется на тяжесть работы. Напротив! Она благодарит судьбу за то, что случай научил ее мастерству, которое дает ей заработок хотя и небольшой, но более обеспеченный, чем неверные заработки интеллигентного труда. Испробовала она и его и намучилась. Теперь она может кое-как жить со своей любимой девочкой и, главное, не разлучаться надолго с этой полусироткой, без имени отца, брошенной, как и мать, на произвол судьбы.

Обыкновенная история! Был женихом, уверял в любви, говорил красивые фразы, хотел жениться и поступил, как негодяй!

Надежда Порфирьевна недаром пользуется среди клиенток репутацией искусной портнихи. У нее много изящного вкуса и фантазии. Она умеет сочинять костюмы и выбирать, что к лицу. Платья, сшитые ею, сидят безукоризненно и так изящны, что некоторые ее заказчицы выдают их за работу французского магазина. Работа у нее не переводится. Она добросовестна и не дорого берет за фасон.

Машина тихо постукивает среди тишины. Маленькая бледная рука безустанно вертит колесо, а красивые тонкие пальцы другой руки придерживают светлую шелковую материю, над которой быстро ходит игла.

Надо спешить!

Уж сегодня перед обедом приходила горничная от Сокольниковых. Надежда Порфирьевна заметила, с каким изумленным вниманием оглядывала она девочку.

«Вот ты какая!» — как будто говорил ее наглый взгляд, когда она спрашивала о платье.

— Завтра в одиннадцать часов принесу. Завтра барышня будет в новом платье. Так и скажите ей.

— Барыня просила, чтобы беспременно. Барыня сердится!

— А барышня?

— Барышня? — переспросила горничная, высокая, некрасивая пожилая девушка, одетая не без претензий. — Они упрашивали не посылать к вам. И как еще упрашивали! Она ведь жалеет человека, наша барышня. Это все генеральша кипятится.

«Милая!» — мысленно поблагодарила Надежда Порфирьевна барышню.

— Будьте так добры, скажите барышне, что…

Она вдруг спохватилась и оборвала речь.

— Что сказать?

— Нет, ничего не говорите. Я завтра сама объясню ей, почему запоздала.

— Какой славный ребеночек! — с неожиданной фамильярностью сказала вдруг горничная, как-то подчеркивая слова и улыбаясь…

И не дождавшись ответа, проговорила:

— Так вы будете завтра с платьем, Надежда Порфирьевна?

— Буду.

Она слегка поклонилась и ушла, думая с злорадством:

«Вот они, благородные! А какой тихоней казалась. Никак не подумала бы!»

И шла домой довольная, что может сообщить барыне пикантную новость о портнихе, которую господа так ласково принимали, особенно барышня.

Надо спешить!

Работы оставалось, впрочем, уже немного. Юбка и большая часть лифа готовы. Надо прикончить лиф и сделать отделку. К раннему утру все будет готово. Она поспит часа два, три, обрадует Катю хорошеньким яичком и игрушкой, уберет комнату и отнесет платье. Наверно Людмила Алексеевна останется довольна обновкой. Она знает ее требовательный и изящный вкус и знает, чем угодить ей!

И у портних есть свои любимицы. Надежда Порфирьевна всегда особенно старается для барышни Сокольниковой и с любовью художника шьет для нее. Она любимая ее клиентка, эта изящная блондинка с хорошенькой, словно выточенной головкой, окаймленной чудными белокурыми волосами, отливавшими золотом, стройная, гибкая, грациозная, с красивым бюстом, на котором так отлично сидит лиф, с тонкими чертами нежного, подернутого розоватым отливом лица и с этими ясными и добрыми большими синими глазами, которые всегда так тепло и участливо глядят на Надежду Порфирьевну.

Эта милая девушка точно угадывает не одну только горечь ее тяжелого существования, но и тайну ее разбитого сердца, и с особенной, чисто женской, чуткой деликатностью говорит с Надеждой Порфирьевной, усаживая ее в своем уютном, роскошно убранном, будуаре-гнездышке, говорит, согревая нежной лаской, и сама как-то вся притихает в ее присутствии, точно смущаясь, что она такая веселая, беззаботная, жизнерадостная и счастливая в то время, как перед ней такое несчастное создание.

Она стала еще нежней и сердечней после того, как однажды, месяца четыре тому назад, заехала в первый раз к Надежде Порфирьевне, чтобы посоветоваться насчет выбора материи на платье. Она вошла и смутилась до слез, совершенно неожиданно для себя увидав около работавшей Надежды Порфирьевны маленькую Катю, как две капли воды на нее похожую. Молодая девушка с необычайной порывистостью поздоровалась с матерью и, усадив к себе на колени девочку, стала с горячей нежностью ее целовать.

И бедная обстановка, и сиротка-девочка, и маленькая, бледная, с поблекшими щеками Надежда сама несколько смущенная, благодарным взглядом отвечающая молоденькой девушке за ласку ребенку, — все это до того взволновало Людмилу Алексеевну, что слезы подступали к горлу. Перед ней внезапно раскрылась тяжелая интимная драма, и она поняла, сколько энергии и самоотвержения было в этом хрупком существе, в этой маленькой Надежде Порфирьевне, шьющей такие превосходные платья, чтоб взрастить свою девочку. А сколько пережила она горя и оскорблений?

Как хотелось в эту минуту Людмиле Алексеевне помочь чем-нибудь этой покинутой женщине. Но что она может сделать и как помочь? Она чувствовала, что Надежда Порфирьевна не из тех, которые примут помощь?

Эта молодая нарядная барышня просидела у Надежды Порфирьевны полчаса и все извинялась: не стесняет ли она? Ей видимо так хотелось посидеть! И она слушала с благоговейным вниманием шутливые рассказы Надежды Порфирьевны о ее затворнической жизни, всегда за платьями, о ее чтении урывками… В ее речах не было и тени жалобы… Жизнь ее вовсе не такая печальная, как верно думает Людмила Алексеевна.

— Но все-таки вам тяжело…

— А вот эта девочка! Она дает мне счастие жизни! — говорила Надежда Порфирьевна. — Вы не можете себе представить, сколько радости жить для этой крошки, мечтать, как я подниму ее, воспитаю, отдам в гимназию… Уж мы скоро с ней начнем учиться читать! — прибавила она, любовно трепля ребенка по щеке. — Балованная только моя дочурка!

— Прелесть! — восторженно воскликнула молодая девушка и снова принялась целовать ее.

— Не захвалите. И то ее все хвалят! — с едва скрываемым чувством материнской гордости промолвила Надежда Порфирьевна.

Только под конец этого затянувшегося визита Людмила Алексеевна решилась заговорить о цели посещения и показать привезенные образчики материи.

— Посмотрим, посмотрим!.. — деловым тоном заговорила Надежда Порфирьевна и выбрала один образчик. — Вот это вам пойдет… Только я посмотрю еще в куске… Вы мне оставьте образчик.

И она стала рассказывать, какое она сделает платье. Талантливая портниха заговорила в ней.

Они простились с большою сердечностью. Эти полчаса сблизили их больше, чем два года прежних отношений.

Уходя, молодая девушка сказала:

— Вы мне позволите навещать вас, Надежда Порфирьевна? Не правда ли?

В тоне ее ласкового голоса звучала просительная нотка.

— Меня навещать? — взволнованно повторила Надежда Порфирьевна. — Благодарю вас, милая Людмила Алексеевна. Горячо благодарю. Добрая вы… Но…

И вместо окончания фразы Надежда Порфирьевна как-то смущенно, точно виноватая, взглянула в лицо молодой девушки.

— Вы этого не хотите? — сконфуженно проронила та.

— Что вы? Что вы, родная моя? Я была бы так рада видеть вас у себя. Но… подумайте… Вам, молоденькой девушке, нельзя бывать у меня. Что скажет ваша мама?

— Моя мама? Но мама может этого и не знать, я ей не скажу! — сказала Людмила Алексеевна и в ту же минуту ее лицо залилось румянцем. — Ведь это ложь простительная. Я ничего дурного не сделаю, навещая вас? Не правда ли? — прибавила она с видом ребенка, ищущего поддержки.

— Нет, нет… Не делайте этого. Не навещайте меня, голубушка, прошу вас! Спасибо за доброе желание.

— Как это все грустно! Эти глупые предрассудки.

— Что делать! — вздохнула Надежда Порфирьевна. — Я к вам скоро приду… поговорить насчет платья. Вот и увидимся!

— Приходите скорей. Если бы вы знали, как я вас люблю! — вдруг взволнованно проговорила с внезапно нахлынувшим чувством молодая девушка и с горячностью стала целовать Надежду Порфирьевну, а потом Катю.

Слезы блестели у нее в глазах, когда она, вся умиленная, выходила из этой скромной комнаты.

После этого визита Людмила Алексеевна чаще звала Надежду Порфирьевну к себе: то надо было заказать платье, то переделать старое. Она усаживала ее у себя в комнате, и они беседовали. Каждый раз молодая девушка осведомлялась о Кате и часто передавала для нее какую-нибудь игрушку или лакомство.

«Милая, славная девушка! Как она не похожа на других!» — мысленно произнесла, полная благодарного чувства, Надежда Порфирьевна, вспоминая о барышне Сокольниковой.

Из темного угла комнаты донесся протяжный вздох спящей девочки.

Надежда Порфирьевна приостановилась вертеть колесо, подняла голову и напряженно прислушивалась.

Свет лампы охватил миловидное, бледное и истомленное лицо этой маленькой, худенькой женщины в белой кофте, — брюнетки с красивыми темными глазами и черными, как смоль, густыми распущенными волосами, покрывавшими спину. Она выглядела гораздо старше своих двадцати шести лет. Тяжелая жизнь видимо наложила на нее свою печать, и в ее лице, во взгляде ее добрых глаз словно застыло то серьезное, грустно-спокойное выражение, которое бывает у людей, переживших тяжкое горе.

— Катюша! Ты не спишь? — произнесла Надежда Порфирьевна тихим голосом.

Ответа не было. Снова среди тишины слышалось ровное дыхание.

Надежда Порфирьевна поднялась и тихой, чуть слышной походкой, едва касаясь пола маленькими ногами, обутыми в туфли, приблизилась к кровати. Привычным движением материнской руки она осторожно ощупала голову ребенка, поправила сбившееся одеяло и, нагнувшись, тихо прикоснулась губами к пухлой теплой ручке девочки.

Когда Надежда Порфирьевна вернулась и села на свое место, в лице ее светилась счастливая улыбка успокоенной матери.

Раздался звон колокола. Она перекрестилась, и снова застучала машинка.

А в голову ее невольно напрашивались воспоминания. Работа не мешала ей думать. Сколько тяжелых дум передумала она за шитьем в течение шести лет!

Она вспоминала, как встречала в последний раз этот праздник прежде, когда у нее еще был «дом», давно уже совсем чужой. Она, недавно окончившая курс гимназистка, веселая, счастливая двадцатилетняя девушка, ждавшая от жизни всего хорошего и светлого, только что вернувшись со всеми от заутрени, сидит в кругу близких за столом, уставленным пасхальными яствами. Она — такая хорошенькая в своем белом платье, с алым бантом на черноволосой головке, и все кажется таким прекрасным! Все празднично настроены, все веселы. Даже и отец, обыкновенно суровый и желчный, старый работяга-чиновник, почему-то гордившийся древностью своего захудалого дворянского рода, теперь сидит в виц-мундире, с крестом на шее, ласковый и приветливый, несказанно довольный повышением, благодаря которому он будет получать четыре тысячи вместо трех. Он любуется дочкой. «Хорошего жениха найдешь, Надя», — шутливо говорит он. И все смеются: и мать, добрая, нежная, с кротким покорным взглядом, и сестра Нюта, пятнадцатилетняя пышная блондинка с голубыми глазами, и двенадцатилетний брат, курчавый гимназист Вася…

Ах, как все это, кажется, давно было!

Вот уже более пяти лет, как она живет одинокая со своей Катей. Мать скоропостижно умерла, не предчувствуя тяжкой доли своей любимицы Нади. Отец выгнал ее из дома… Сестра вышла замуж за видного чиновника и не хочет ее знать. Один только брат изредка пишет из дальней провинции коротенькие, почти официальные письма.

Она в глазах этих людей, когда-то ей близких, отверженная.

За что же?

Не раз задавала себе этот вопрос Надежда Порфирьевна и не могла понять этого бессердечного наказания за то, что имела несчастье полюбить человека с тою беззаветностью и силою страсти, на которую способны только глубокие натуры. Он был молод, хорош, говорил красивые речи о долге перед родиной и кончал университет. Отец невзлюбил его и отказал от дому… Ряд упреков, сцен, ужасных сцен, и молодая девушка должна была оставить отчий дом, чтобы больше уж никогда в него не возвращаться…

Надежда Порфирьевна поселилась отдельно и стала давать уроки. Жених проводил у нее вечера. Читали вместе и праздновали весну любви. Свадьбу назначили через два месяца, как только он окончит курс. Курс окончен. Ему надо на две недели съездить на юг, повидаться с матерью. Молодая девушка доверчиво простилась, нетерпеливо ждала жениха и… вдруг письмо.