Читаем Начиналась жизнь онлайн бесплатно
Каждый раз, когда мы вспоминаем о безвременно ушедшем от нас друге Файвле Сито, перед нами встают герои его книг: упрямый Сенька Горобец, умный и мечтательный Мойшка Долгонос, ловкий и энергичный Бэрл.
Прототипы этих образов — беспризорные мальчики, которых первая империалистическая война лишила родителей, выбросила на улицу и толкнула на путь преступлений.
Для тех, кто знал Файвла Сито, ясно, что он наделил некоторых героев не только своими внешними чертами, но и наиболее характерными особенностями своей натуры.
Во второй половине двадцатых годов в еврейской советской прессе появились первые рассказы Сито, которые говорили о том, что в литературу пришел своеобразный писатель. И тема, и язык, а главное юмор были свежи и новы.
Первую свою книгу — «Детдом № 40» («Начиналась жизнь») Сито написал в девятнадцать лет и посвятил ее своим воспитателям, которые помогли ему стать настоящим человеком. В посвящении говорилось: «Первая моя книга — воспитавшим во мне человека». Сито, как и его героев, воспитывала молодая Страна Советов. Первая его книга так и начинается словами: «Родина моя, Советская страна!»
Писатель Файвл Соломонович Сито родился в тысяча девятьсот девятом году в Гродно. В раннем детстве он потерял родителей. В тринадцать лет Сито попал в один из харьковских детдомов, где воспитывались сотни таких же бездомных, как и он.
Файвл Сито начинает читать и — потихоньку, чтобы никто об этом не знал, — писать. Он пишет о том, что пережил в годы бездомных скитаний, о людях, с которыми встречался в разных городах. Но для того, чтобы писать, нужны были знания. Файвл Сито решает поступить на работу в типографию. Однако чем ближе он знакомился с печатным словом, тем яснее становилось ему, что без образования он писателем не станет. И потом, когда имя Сито уже стало известно широкому кругу читателей по повестям «Детдом № 40» и «Сенька Горобец — мой лучший приятель», писатель понимал, что ему необходимо еще учиться. Он поступает в Одесский педагогический институт.
Напряженные годы учебы и работы принесли свои результаты. Сито написал за это время много рассказов, выпустил книгу литературных пародий и эпиграмм, писал пьесы для детей.
В тысяча девятьсот тридцать пятом году ЦК комсомола Украины назначил Файвла Сито редактором детского журнала «Октябренок». В журнале были напечатаны детские пьесы Сито: «Шика-заика», «Одноногая курица» и другие.
В первые дни Великой Отечественной войны Сито поступил в военное училище. «Долг писателя-коммуниста — быть там, где народ сражается за свою свободу», — писал он в одном из своих писем. И в грозные годы войны он служил родине своим острым пером. Он был редактором военной газеты «На разгром врага», много писал, закончил повесть «Богуславцы», продолжал работу над романом о поэте Ошере Шварцмане, часто выступал в периодической печати и на открытых вечерах и митингах.
В сентябре тысяча девятьсот сорок пятого года смерть вырвала из рядов советских писателей талантливого писателя Файвла Сито.
Сеньке тринадцать, и мне тоже тринадцать.
Мы — ровесники.
Сенька — широкоплечий, здоровый, я, наоборот, худощавый, к тому же еще и длинноносый. Мой длинный нос вызывает постоянные насмешки товарищей.
Мне даже прозвище дали — Долгонос. Что ж? Долгонос так Долгонос, не всели равно? У нас так уж заведено: дали тебе прозвище — носи и не обижайся. Я и не обижаюсь.
Сенька, между прочим, зовет меня и «Долгонос» и «Лямза». Почему Лямза? Потому, что лямзить — это мое дело. Я, можно сказать, спец по этой части.
У каждого своя профессия, моя — лямзить.
Сеньку зовут у нас «Горобец». Почему так? Потому, что он подскакивает на ходу, как воробушек: скок, скок…
Горобец говорит:
— Долгонос, видишь, женщина пирожки продает? Подойди и слямзи парочку. Давно мы по пирожкам скучаем.
Готово! Хорошие пирожки!
Горобец говорит:
— Долгонос, у меня штаны спадают, вон человек ремни продает. Достань мне один.
Хорошо. «Достал». Получай ремень. Что бы Сенька ни приказал — все делаю. Очень я его люблю. Сенька Горобец — мой лучший приятель.
С Горобцом я познакомился в нашем городе.
Это было осенью. Стою я как-то, продаю папиросы. Подходит ко мне какой-то паренек и — трах кулаком по ящику; папиросы в грязь. Папиросы не мои, мне их дали для продажи, — авось что-нибудь заработаю.
У меня даже слезы на глазах показались.
— Хам, смотри, что ты наделал!..
Тогда он подошел ближе и втоптал мои папиросы в грязь. Я заплакал.
— Нюня, чего ревешь? Что случилось?
Слышите! Он еще спрашивает, что случилось!
Как я покажусь теперь Абе Перельману и где возьму денег, чтобы заплатить за папиросы? Ведь продал-то я всего одну пачку! Аба меня в порошок сотрет. Я очень боюсь Абы Перельмана. Один вид его чего стоит! Это невысокий человек с горбом на спине. Горб выглядывает из-за правого плеча, как остробокий камень. А глаза у Абы красные, как кровь.
Аба говорил мне:
— Смотри, Мойшка, будь человеком. Помни, что у тебя в руках товар. Товар — это деньги. А деньги — это жизнь. К тому же ты хорошо знаешь, я бедняк…
— Ты, — говорю я парнишке, — ты знаешь, что папиросы не мои, а хозяйские?
— Плевать я хотел на это! — отвечает он. — Так и передай ему, твоему хозяину.
Как вам нравится? Сделал мне столько зла да еще насмехается. Тут я как поставил свою «лавочку» на землю, да как влепил ему затрещину! Но и он не дурак: ударил меня так, что дома завертелись в глазах. Схватился я за лоб: две шишки.
А он стоит и ухмыляется:
— Ну, теперь легко тебе будет до дому добраться, не споткнешься: фонари у тебя хорошие!
Нас разняли и отвели в район. Наутро выпустили.
— Что ж ты собираешься теперь делать? — спросил он меня.
— Я знаю?
— Почему не знаешь? А где твои родители?
— В земле лежат и бублики пекут.
— Вот какое дело! И мои там же. Послушай-ка, давай пошляемся с тобой по свету. Все равно подыхать, так уж лучше на новом месте. Хоть увидим что-нибудь на своем веку.
— Что ж, ладно. Как тебя зовут?
— Сенька. А тебя?
— Мойшка.
Сенька вынимает нож и говорит:
— Дай-ка я тебе малость фонари налажу. Уж больно ты много света тратишь. А теперь, айда на вокзал!..
— Куда же мы поедем?
— Куда поезд повезет, туда и поедем…
— А что же мы есть будем?
— Что понравится, то и есть будем.
— А если мне нравится… курица?
— Курица? И то дело. Вон женщина торгует курами, пойди слямзи у нее кусок, будем есть курятину…
— А если я попадусь?
— Тебя отлупят…
— Боюсь…
— Боишься — сиди не жравши!
Ну ладно. Подхожу к женщине и спрашиваю:
— Тетенька, сколько за кусок жареной курицы?
— А ну, шаромыжник, не лезь руками!.. Все равно не купишь!..
Ну, что вы на это скажете? Я хочу у нее купить кусок жареной курицы, а она раскричалась!.. Тогда я разозлился, хвать у нее с лотка два куска и давай бежать! Она за мной.
— Вор, держите вора! Ловите вора! — орет на всю улицу.
Бегу… Вижу — Сенька вдруг бросается женщине под ноги, и она летит кувырком…
Вот так и познакомился я с Сенькой.
Когда мы полакомились курицей, Сенька меня похвалил.
— Для первого раза не плохо. Со временем будешь хорошим жуликом. Ну, а теперь на вокзал! Поезд давно нас ждет.
Пришли на вокзал к третьему звонку. Сенька быстро вскакивает на буфер последнего вагона и усаживается. А я стою, как пень, и смотрю.
— Ну, скорее! — кричит Сенька.
— Что скорее?
— Лезь на буфер, чего раздумываешь?
Я бегу за поездом и не могу взобраться. Сенька хватает меня за шиворот и тянет к себе.
— Сиди!
Куда мы едем? Может быть, мы едем в Бобруйск, а может быть, мы едем в Воронеж. Кто знает! Я спрашиваю:
— Сенька, куда мы едем?
— Что я — пророк? Куда поезд везет, туда и едем.
А поезд идет полным ходом. На буфере сидеть жестко. Я верчусь, не могу усидеть.
Горобец говорит:
— Не вертись, Мойшка. Упадешь — никто не подберет.
Он прав. Никто не подберет…
А поезд летит. У меня зуб на зуб не попадает от холода и страха. А Сенька сидит спокойно. Сенька сидит так спокойно, точно в отдельном купе, а не на буфере. Сидит да попыхивает папиросой, которую он уже где-то стащил.
Куда же мы едем?
Не было ни одной помойной ямы, где бы мы с Сенькой не ночевали. Однажды я даже нашел в мусоре золотой зуб. Из настоящего золота девяносто шестой пробы. Однако его у меня сразу же отобрали да еще дали пару оплеух.
Горобец сказал, что я — шляпа и пентюх, если мог за здорово живешь отдать такой зуб.
— Ты не мог дать ему в зубы? Отбил бы у него охоту за твоим зубом гоняться. А что теперь жрать будешь?
А есть действительно было нечего. Хоть ложись да помирай.
— Знаешь что? — говорит Горобец. — Все равно жисть пропащая. Становись-ка, Лямза, на «зекс», а я полезу вон в то окно.
Ладно. Я стал на посту.
От меня теперь зависит наша общая судьба. В случае чего я должен ему дать знак. Надо только сказать: «зекс», он поймет и скроется.
Я часовой, значит. Мой товарищ, Сенька Горобец, занят «важным» делом. Он в большой опасности. Но и от меня зависит немало. Появись кто-нибудь и не успей я подать Сеньке знак, — тогда нам обоим несдобровать.
Я стою на «зекс». Я стерегу. Стерегу Сеньку. Стерегу себя. Мои глаза не должны никого пропустить.
Прошло минут пять. Сеньки все нет. Я тихо насвистываю. На нашем языке это означает:
— Ну, что?
Вдруг мне чем-то накрывают голову. Ничего не вижу. Ой, думаю я, верно, мне сделали темную и сейчас начнут бить. Мне закрыли глаза и рот, и я даже не могу Сеньку предостеречь: «зекс» — уноси, мол, ноги, Горобец!
Но тут я получаю пинок.
— Готово, это я.
Оглядываюсь — Горобец!
— Пошли.
Мы идем. Да, работа сделана чисто! Сенька таки стащил меховой воротник. Хороший воротничок! Из мягкой лисьей шкуры выглядывает головка с двумя голубыми стеклянными глазками. Горобец говорит, что это дорогая вещь. Он стянул лисицу у актрисы. Откуда он знает, что она актриса? Он видел ее фотографию на стене. Она улыбается. На шее у нее лиса, та самая лиса, которая лежит сейчас у Сеньки за пазухой. Этот же портрет мы видели и раньше на афишных столбах.
Сенька ловкач. На этой лисичке мы здорово подкормимся. Но как ее продать? Кому? Как проделать это так, чтобы не попасться?
Горобцу приходит такая мысль:
— Отправляйся на рынок и продай лису.
— Что ж, пойти-то я могу, да по моим лохмотьям сразу узнают, какой я торговец. Пропали тогда все наши труды!
Горобец говорит:
— Лямза, есть план!
— Ну?
— Ложись среди улицы и визжи…
— Ну, ну?
— Ложись посреди улицы и начинай стонать.
— Ну, ну, ну?
— Подумают, что ты болен, и отвезут тебя в больницу.
— Дальше?
— В больнице поставят тебе градусник, а ты тихонько подобьешь его снизу, и у тебя будет сорок.
— Ты что, спятил?
— Когда у человека сорок, то его оставляют в больнице. На другой день ты уже градусника не трогай, а проси, чтобы тебя отвели в детский дом.
— И это все?
— В детском доме тебя выкупают, наденут на тебя костюм со всеми принадлежностями. Ночью ты сорвешься оттуда, а на завтра пойдешь с лисицей на рынок. Никому и в голову не придет, что ты беспризорный. Понял?
Недурная затея. Да только легче сказать это, чем сделать! Придется целую комедию разыграть. Ладно, постараюсь. Брошусь на землю и начну биться, как рыба на песке. Противно только, что на такие сцены сразу собирается народ, и каждый заводит:
— Бедняжка!
— Как больно смотреть на ребенка!
Терпеть этого не могу. Не выношу, когда меня жалеют. Охают да ахают надо мной. С удовольствием плюнул бы им в физиономию. Я таков! Таков же и Сенька Горобец. Все мы таковы.
Назавтра я явился к Горобцу уже переодетый.
— Молодец, Долгонос! — сказал Сенька. — Из тебя выйдет толк! Знаменитым жуликом будешь! Ну, а теперь засучи рукава — и за работу! Неси лисичку, только, смотри, не продешеви! А попадешься — тогда нам «амба»…
Что такое «амба», я хорошо знаю. На нашем языке это означает: берегись лупцовки!
Я несу лисицу, завернутую в бумагу. Я шагаю по улице спокойно и важно, как порядочный человек. Иду и разглядываю афиши. Я ищу. И вдруг с одной из афиш на меня глянули черные глаза. Черные, как ночь, глаза и улыбающиеся губы… Да, это она. Ее шея окутана лисой, той самой лисой, что у меня под мышкой. Из меха выглядывает головка с двумя голубыми стеклянными глазками.
Я смотрю на актрису и думаю: «Мадам, чему вы улыбаетесь? Если бы вы знали, мадам, что у меня в руках! Если бы вы знали, что мы отняли у вас весь шик, мадам, вы перестали бы улыбаться. Да!»
Я иду. Не смотрю больше на афиши. Зачем ее дразнить? Но она упорно смотрит на меня отовсюду. Даже лисица таращит на меня свои стеклянные глаза! Чего хочет от меня лиса? Я продолжаю путь. Не оглядываюсь. Шагаю прямо на базар.
Мы вспрыснули лисицу по всем правилам.
Горобец купил бутылку водки, и мы здорово выпили. Горобец, подвыпивши, всегда поет грустные песни. Я же, наоборот, затянул сперва веселую курскую, а потом и старую еврейскую песню про ребе Эли-Мейлаха.
— Лямза, ты поешь, точно кот мяукает, — говорит Горобец.
Пить я не умею. Стоит мне немного хлебнуть, как голова начинает кружиться, и меня рвет.
Горобец смеется:
— Ну, что ж ты, Лямза, пей, не стесняйся! Тот не мужчина, кто не пьет.
Но я не могу. Тошнота подступает к горлу. Да и от кого было мне научиться пить? Отец мой спиртного в рот не брал, разве только на пасху иногда рюмочку вишневки выпьет. А мать и вовсе никогда не пробовала.
Откуда же мне уметь пить?
Горобец говорит:
— Лямза, пей, не робей! Долгонос, коли не выпьешь до дна, ты мне не друг!
Что ж? Он прав! Вместе воровали, вместе и вспрыснуть нужно. Так уж заведено.
Я набираюсь храбрости и залпом выпиваю стакан. У меня захватывает дух, и я корчу такую мину, будто вижу своего покойного прадеда.
— Лямза! На вот, понюхай кусок черного хлеба.
Хлеб пахнет приятно, но я все же прийти в себя не могу. Глядь, а в руках у Горобца уже бутылка пива.
Подсыпал он в пиво соли и пьет, приговаривая:
— Ах, хорошо!
Что же в нем хорошего?
— Ну, Лямза, хватит! Пошли гулять!
Какие там прогулки, когда я еле на ногах держусь!
— Пойдем, Долгонос, в сад. Посмотрим, как китайцы на своих косах качаются.
Горобец идет ровным шагом, никто не скажет, что он навеселе. Мы приходим в сад и, как все, покупаем билеты. На Горобце прекрасный черный клеш и белая косоворотка, волосы он прилизал слюной. Совсем приличные ребята!
Поднимается занавес, и на подмостки выходит огромный дядя. Он улыбается. Если человек смеется, значит ему весело. Пусть себе смеется.
Он говорит:
