Читаем Начало перемен онлайн бесплатно

Занесло к Кате Гурова совершенно случайно. Как–то днем вдруг возникла длинная пауза, которую толково заполнить не удавалось, — почему бы тогда, решил он, не заполнить ее приятно. А когда с девочками, к которым он ходил регулярно, не склеилось, на одном из досуговых сайтов Гуров выбрал первую попавшуюся симпатичную индивидуалочку лет двадцати пяти с квартирой неподалеку от офиса.

Катя оказалась вполне соответствующей фотографии, приятной девочкой. Все с ней поначалу получалось замечательно. А у нее вполне было похоже на натуральный, не симулируемый затяжной оргазм. Но вдруг под самый конец Гуров ощутил в голове какую–то странную, скорее приятную вибрацию, самые сильные пульсации которой совпадали с движениями тела Кати. Потом ее ноги и руки судорожно дернулись, она приняла странную позу, издала несколько негромких, каких–то квакающе–крякающих звуков — и потеряла сознание.

Гуров даже испугался, не отдала ли девушка концы. А убедившись, что Катя потихоньку оживает, собрался исчезнуть по–английски, плюнув на оплаченное время, поскольку непонятной и подозрительной экзотики не любил. Но тут, приоткрыв глаза и увидев его натягивающим брюки, Катя заплетающимся языком пролепетала:

— Умоляю вас, не уходите!

От неожиданного обращения в стиле девятнадцатого века Гуров нервно и глуповато рассмеялся.

Катя настойчиво продолжала срывающимся голоском:

— Прошу вас, сядьте. Дайте мне руку. Зачем вы смеетесь, Сережа? Надо мной?

Хотя странная манера речи девушки продолжала изумлять, Гуров решил пока остаться, послушно присел на ложе любви и взял Катину слабую потную ладошку.

— Разве мы не на «ты»?

— Я забыла. Было так хорошо, что я, кажется, на минутку все на свете забыла.

— «Пустое «ты» сердечным «вы» она, обмолвясь, заменила…» — пробормотал себе под нос Гуров.

— О, появились счастливые мечты? Опять? — несколько окрепшим голосом кокетливо поинтересовалась Катя.

У Гурова в буквальном смысле слова отвисла челюсть:

— Вы … любите Пушкина?

Катя рассмеялась.

— Что, не положено по профессии? На самом деле гораздо более странно, что вы знаете это стихотворение, — вы ведь сказали, что маркетолог? А я просто такой уродик — у меня очень хорошая память на тексты. В школе случайно попалось на глаза. Но, вообще–то, кое–что из Пушкина я очень люблю. И эта вещь, как часто у раннего Пушкина, очень музыкальная.

И она, уже овладев голосом, со вкусом продекламировала:

Пустое вы сердечным ты

Она обмолвясь заменила,

И все счастливые мечты

В душе влюбленной возбудила.

— Так, — сказал Гуров, — я действительно вспомнил, что мы таки официально не переходили на «ты». Как насчет выпить на брудершафт? Кажется, никогда этого не делал.

— С удовольствием. Мне тоже давно не приходилось пить брудершафт.

Гуров плеснул в бокалы вина, Катя приподнялась — и они переплели руки и сделали по глотку.

Потом Катя по–хозяйски взяла Гурова за уши обеими руками — и во время поцелуя он опять пережил потрясение. Что такое особенное, так сказать, «технически» делала Катя, он понять не мог. Но результат был фантастический — по интенсивности ощущений близкий к оргазму. В голове образовалась чудесная, звонкая, эйфорическая пустота. И опять он ощутил странную вибрацию, ритм которой на этот раз совпадал с нежными касаниями Катиного языка.

— Ну ни хуя ж себе! — заплетающимся языком восхитился Гуров, когда Катя сделала паузу. — Солнышко, а можно, я немножко лягу?

Катя засмеялась.

— Забавно теперь переходить с джентльменами на «ты»: тут же начинают обкладывать хуями и говорить двусмысленности.

Несколько часов, которые они провели вместе, были, пожалуй, лучшими из всех, что когда–либо проводил Гуров с женщинами. И дело было отнюдь не только в тех удивительных ощущениях, которые Катя умудрялась извлекать из его организма. Ему просто было с ней хорошо. Все время.

Половину денег Катя ему вернула. Когда он попытался отказаться, Катя вздохнула и абсолютно убедительным командным голосом сказала:

— Серый, харэ выебываться. Тема закрыта. Всосал?

Пришлось покориться.

Одеваясь, он заметил еще одно ее удивительное качество: умение необыкновенно быстро двигаться. Вот он надел плащ — и вот Катя уже прижалась к нему:

— Ты ведь придешь опять?

— Приду, — пообещал он.

Прийти опять очень хотелось уже завтра. Однако был в судьбе Гурова неприятный опыт: лет в тридцать он чуть было не стал алкоголиком. С тех пор старался придерживаться правила: если что–то тебя очень притягивает — постарайся сделать паузу. На всякий случай.

Паузу он смог затянуть почти на четыре дня. Когда на четвертый день вечером набирал номер Кати, поймал себя на том, что волнуется — ну, примерно, как лет тридцать назад волновался, назначая первые в своей жизни свидания.

Катя узнала его сразу. Голос ее был нейтрально–приветлив, что называется, профессионален — что почему–то Гурова неприятно покоробило. Впрочем, она согласилась принять его немедленно.

Первые минуты встречи были такими же натянутыми, как и телефонный разговор, — Катя с небольшими вариациями прокручивала дубль их первой встречи: профессиональная очаровательная улыбка, профессионально любезно поблагодарила, что пришел, профессионально восхитилась чудными лилиями. Они сели в гостиной выпить вина …

…А потом Катя наклонилась к нему, взяла за руку и неожиданно спросила:

— Сережа, извини за некорректный вопрос, — почему ты не пришел раньше?

— Боялся, — честно ответил Гуров.

— Чего?

— Зависимости — мне с тобой слишком хорошо.

Гуров опять удивился умению Кати молниеносно перемещаться — она почти мгновенно очутилась у Гурова на коленях в уже знакомой позе — держа его за уши, глаза в глаза:

— И это, сударь, по–вашему, извинительная причина, чтобы девушка ждала, страдала и практически выплакала себе единственные глаза? Благородно ли это с вашей стороны?

— Правда ждала и страдала?

Катя тяжело вздохнула, встала, подняв за собой Гурова, жарко прошептала ему на ухо «Честное благородное слово!», мягкой подсечкой уложила на ковер и стала сдирать с него брюки.

— Эй, — удивился Гуров такому повороту, а заодно и нарушению стандартного для проституток и привычного для него распорядка, — а душ?

— Душ еще надо заработать! Если всяких грязнулистых мудил просто так пускать в душ, то они вообще неделями будут пропадать бог знает где!

Потом они лежали, тесно обнявшись, на колючем ковре, но на кровать перейти было лень.

— Скажи честно, Серенький, у меня, наверное, неприятные поза и движения, когда я кончаю? И звуки какие–то странные из меня лезут?

— Ты знаешь, Катюш, — подумав, сказал Гуров, — с одной стороны, вроде да. Только вот — я понимаю, что на второй встрече это дико звучит, — но я, ей богу, ощущаю тебя близким человеком… У тебя уже появились новые желания?

— После выяснения нашей близости — да.

— Слушай, давай чуть–чуть отдохнем. Все–таки я уже довольно старый.

— Ну, мне нравится цвет сыплющегося из тебя песка. Вернись, пожалуйста, к моему вопросу.

— Окей. Так вот, когда …э-э… осуществляешь дефекацию… Ну, чего ты ржешь? Говорю же, старый я, стеснительный.

— Просто вы так культурно выражаетесь, мужчина! А откуда у вас такое произношение? По–моему, надо: дэфекация. И слово «секс», пожалуйста, потрудитесь произносить правильно: сэкс. А то у меня возникает комплекс неполноценности — черт знает чем занимаюсь тут с вами!

— Катюш, я родом из такой глубокой и самобытной провинциальной жопы, что поправлять мое произношение — только портить. Но слово «секс», снисходя к твоим проблемам, постараюсь подтянуть. Возвращаясь к твоему вопросу на доступном языке: когда кто–то посторонний срет, наблюдать неприятно. Но когда это делает близкий человек — отношение совсем другое, такое, знаешь, сочувственно–благожелательное. Вот и у меня примерно так же к проявлениям твоего оргазма.

— Честно–честно?

— Честно–честно.

— А тебе обязательно нужно уходить? А то я по тебе соскучилась. Если ты женат, может, как–нибудь отмажешься? Денег никаких не надо. Вообще, кстати, прошу тебя деньги из наших отношений исключить.

— Я старый холостяк и уходить мне никуда не нужно. Но не уверен, что тебе будет со мной комфортно, — может, я храплю или лягаюсь. Я уже лет десять ни с кем не спал.

— А почему?

— Ни с кем, кроме тебя, солнышко, судьба не сводила последние годы, чтобы хотелось спать вместе.

— Вы льстец.

— Отнюдь, сударыня!

— Пошли в постель?

— Пошли.

— Серенький, ты меня заинтриговал знанием Пушкина. Откуда у тебя такая фишка?

— Просто люблю стихи. Девятнадцатый век меньше, просто кое–что помню обрывочно. В основном читаю иногда более современных.

— Наизусть что–нибудь помнишь? Почитай, если не в напряг.

— Ну, честно предупреждаю, что читаю плохо, как все любители — с унылым подвыванием:

— Да нет, — сказала Катя, помолчав. — Ты интересно читаешь. Непрофессионально, конечно, но зато акцентируешь то, что надо. А еще что–нибудь?

— Еще одно коротенькое — и давай чуть–чуть поспим.

— Что такое «поспим»? Я не знаю этого слова. Вы хотите, мужчина, заставить меня делать что–нибудь плохое?

— Ой, такая гадость — но иногда приходится это делать.

— Если эта гадость вам абсолютно необходима, я потом рассмотрю вашу заявку. А пока читай, не заныкивай.

— Ну, вот тебе немножко мистики на сон грядущий:

— Интересно, — задумчиво сказала Катя, — сможем ли мы с тобой встретиться после смерти.

— Почему же нет? — легкомысленно удивился Гуров, — Дело–то как бы нехитрое: держись за нить — и все.

— Такая морока может быть с этими нитями, — усмехнулась Катя. — Много их бывает, да и как бы не расползлись в руках.

— Дама изволит философствовать? — почтительно поинтересовался Гуров.

— Вроде того. Ладно, давай и вправду поспим.

Назавтра он позвонил ей под вечер как–то почти автоматически. Причем утром даже не было разговора о вечерней встрече — просто нежно расцеловались, она была сонная и собиралась досыпать.

Трубку Катя сняла после первого же гудка.

— Милый Серый, — сказала она с чувством. — Слушай, как освежает жизнь это удивительное мерзкое состояние, когда каждые полчаса смотришь на часы и думаешь: «Когда же позвонит этот сволочной гад? И вообще позвонит или нет? А вдруг я больше ему не нужна? Ах!»

— Ну, — рассмеялся Гуров, — если сволочной гад — это я, то я как раз хотел пригласить тебя куда–нибудь.

— Ах! Я вся ваша, и согласна на все! — воскликнула Катя. — Ты ведь после работы, небось, жрать хочешь?

— Есть такое, — не стал отрицать Гуров.

— Так пойдем куда–нибудь пожрать — выбери на свой вкус, я ем все, — а там видно будет.

Вечер они на это раз закончили в его квартире — к ней ближе был японский ресторанчик, который Гурову нравился. А Катя сказала, что, кроме как домой, никуда идти ей не хочется. Он уже не удивился, когда она с интересом зарылась в книги, особенно в разрозненные томики Марксова издания Чехова. Между делом Катя узнала фамилию Гурова — и он опять уже не удивился, когда она, задумчиво глядя на него, процитировала на память из «Дамы с собачкой»: «В его наружности, в характере, во всей его натуре было что–то привлекательное, неуловимое, что располагало к нему женщин, манило их».

— К сожалению, явно не про меня, — усмехнулся Гуров. — Иначе вряд ли я ходил бы по девочкам.

— Думаю, — сказала Катя, — довольно широкая категория даже молодых баб до сих пор на тебя западает. Но ты скучлив, они тебе кажутся глуповатыми, и ты сам их игнорируешь. Наверное, лет до тридцати–тридцати пяти ты предпочитал обычные отношения с женщинами, и получалось у тебя не намного хуже, чем у чеховского Гурова. А потом не смог найти близкого человека и перешел на профессионалок — с ними тебе проще и удобнее.

И опять Гуров уже не удивился точности диагноза.

Потом Кате надоело возиться с книгами, и она переключилась на него. Момента этого Гуров ждал с напряжением — к вечеру почувствовал, что после прошедшей бурной ночи вряд ли на что–нибудь будет способен. И Катя тут же это напряжение почувствовала.

— Серый, — театральным шепотом спросила она, — что ты мнешся? Что ли, в шкафу другая телка? Так будет классная групповуха!

Гуров засмеялся.

— Ну, видишь, все пучком! — Катя молниеносно расстегнула ему брюки. Замерла на секунду, как будто к чему–то прислушиваясь. И мягко изменила тон, подняв руку повыше и уже вполне платонически поглаживая ему живот:

— А может, просто поспим? Я узнала значение этого слова. Это хоть и извращение, но оно уголовно не наказуемо. Я что–то мартини перебрала. Девочке стишок на ночь, а?

— Стишок? — удивился Гуров.

— Серенький, мне так безобразно давно кавалеры не читали стихи, что тебе предназначено судьбой это исправить. Дя–аденька Сережа, почита–ай стишок! Дя–аденька Сережа!

Гуров усмехнулся.

— Ну, держи. Вещь своеобразная: