Читаем Начало осени онлайн бесплатно

Туманный, изморосный рассвет нехотя поднимался от земли, будто и ему на работу топать. Яснее стали видны вышки по углам, колючая проволока в шесть рядов, протянутая над высоким забором. Железные стойки, к которым она крепится, уклонены внутрь зоны. От барака к столовой прошлепал по мелким лужам шнырь, руки по локти в карманах бушлата, голова спрятана в воротник, только стриженая макушка видна. Часовой на вышке не ворохнулся, стоит копна копной в своей плащ-палатке.

На вахте, в небольшой каменной будочке у двойных ворот предзонника, зашевелились. На крыльцо вышел сержант, потянулся, огляделся и нырнул обратно, в пахнущее портянками, табаком и по́том тепло. Караульная служба тоже не мед — два часа стой на вышке, два часа отдыхай, не снимая сапог и портупеи. За сутки измаешься. Прапорщикам, тем хорошо — кемарь в дежурке при канцелярии, пару раз выйди ночью за малой нуждой да на вышки поглядеть — целы ли? Ну, им положено, они сверхсрочники, «макароны».

Мглистую тишину разодрал надсадный вой сирены — побудка. Похоже на сигнал воздушной тревоги, только не с подвыванием, а на одной ноте. От резкого звука точно пелена спадает с глаз, яснее становятся очертания предметов, виден каждый зубчик на колючке по периметру.

Зашевелились на вышках часовые — скоро съем, захлопали двери бараков; в штабе осветились два окошка — дежурный по зоне проснулся. Сирена, отревев положенную минуту, смолкла. Для лечебно-трудового профилактория номер четыре начался еще один день.

Барак второго отряда изнутри похож на конюшню, только там, где в конюшне стойла, здесь, по обеим сторонам центрального прохода, железные двухъярусные койки. Щитовой барак собран недавно, пол желтеет свежими досками, и после мытья на нем осклизаются сапоги. Высокий потолок подпирают ошкуренные сосновые лесины. На светлой заболони можно кое-где прочесть нацарапанную карандашом похабщину.

В слабом, из-под потолка, свете редких лампочек бригадники подымаются ото сна. Хоть и не шибко греет казенное одеяло, а вылезать наружу неохота — прохладно. Барачные стены в ладонь толщиной, изнутри обиты листами сухой штукатурки и оклеены жиденькими обоями неопределенного цвета.

Пока еще не топят, конец сентября. Ближе к зиме зачадит кочегарка, два зеленых вагончика которой притулились на задах столовой, и тогда в бараках станет теплее.

В головах кроватей стоят тумбочки, тоже в два яруса, в ногах — табуреты. Строго указано: хранить личные вещи в тумбочках, одежду же перед сном аккуратно укладывать на табуреты. Однако дураков нет: хранить путную вещь в тумбочке — мигом сопрут. У кого портсигар хороший, зажигалка или помазок бритвенный, тот их прячет, где может. По всей зоне заначки понаделаны. Брюки и робу — х/б казенное, кладут на табуретки, а что свое — шарфик, варежки вязаные или носки — то под голову, надежнее.

Когда наезжает комиссия с проверкой, а об этом узнают загодя, в тумбочки накладывают мыло, сапожные щетки, ваксу, коробочки с зубным порошком. Они обретают вроде бы жилой вид: и начальство довольно, и тараканы, хоть на время, разбегутся.

Надо вставать. Юрик, сосед сверху, уже притопывает сапогами, чтобы плотней сели на ноги, подпоясывает синюю робу вольным кожаным ремешком. Судьба человеческая! Сколько на свободе с этим Юриком краснухи попито — хоть бы кто на ухо шепнул: будете в одной бригаде мантулить, рядом в холодном бараке спать. Впрочем, дивиться нечему, в каждой области свой ЛТП, встретить знакомого здесь немудрено.

Колька откинул одеяло, затянул хабешку — верхнюю хлопчатобумажную одежду, — навернул портянки, ночью сохнувшие на голенищах кирзачей, обулся. Сдернул с перекладины кровати серое гладкое полотенце, пошел умываться. Кто тут станет белье отдельно кипятить? Стирают вместе с кальсонами, портянками и рубахами, оттого и полотенца, и простыни серые.

Горя мало — с бабой на них не спать, а нам и так сойдет.

Барак ставлен в два крыла, посредине — вход, напротив дощатые закутки: кабинет начальника отряда, КВЧ — культурно-воспитательная часть, сушилка и умывальник. Это большое удобство — умывальник в бараке, особенно зимой. Вода в нем, конечно, холодная, но из помещения выходить не надо. В других отрядах такого нет, умываются на улице, недалеко от крыльца. На двух высоких столбах укреплено корыто из широкой трубы, разрезанной автогеном вдоль. В дне корыта десятка три сосков, как на рукомойнике, в земле под ним — канава, чтобы стекала вода. Под таким умывальником не мытье, а морока одна! В пригоршни воды мало попадает, больше на ноги льет, сзади тебя в спину толкают — быстрее марафет наводи!

В том же закуте, где умывальник, висят пять небольших зеркал, можно бриться. Кто как, а Николай бреется через два дня на третий, зимой и того реже. Не перед кем красоваться. Сегодня он слегка ополоснул лицо, пригладил пятерней короткие волосы и — назад, к койке. Ее нужно заправить — обтянуть матрас простынями, сверху одеяло, чтобы, как кирпичик, ровно было. Поначалу матрас ему старый достался, вата в нем свалялась так, словно под тобой не тюфяк, а мешок с картошкой. Это уж позже он его на новый поменял у кладовщика. На одеяло кладется подушка, взбитая и приглаженная, хотя взбивать этот блин — толку мало.

По подъему дежурные делали в бараке приборку. В большом ведре они мочили широкую, в пол-одеяла, тряпку и, не выжимая, тянули ее вдоль централки. Третий подплескивал на пол перед ними воду из того же ведра. Затем тряпку отжимали и еще раз протаскивали по мокрому. Таким же манером мыли полы и в проходах меж койками. Получалось и быстро, и чисто.

Уборщиками руководил и помогал им шнырь — постоянный дежурный по бараку. Должность его неплохая, можно сказать — завидная: весь день в тепле и тяжести никакой. Всех делов — обмахнуть влажной тряпкой полы раза три за день да прибраться в умывальнике. Остальное время шнырь сторожит барак.

Крикнули на проверку. Строились на централке в две шеренги. Старший надзиратель, прапорщик Замковой, саженного роста, со смуглым лицом парень, открыл «талмуд» — амбарную прошитую книгу, где записан весь отряд, и начал выкликать:

— Алябьев!

— Я!

— Анкудинов!

— Здесь!

— Аристархов!

— Тут!

Положено отвечать — «Здесь», но откликаются — кому что на язык подвернется.

— Васильев!

— Здесь! — отозвался Колька и больше уже не прислушивался к перекличке.

Перед ним, на фанерной стенке КВЧ, висела географическая карта. Он, стоя на проверках, всегда рассматривал ее, читая про себя знакомые и незнакомые названия. Вот Пинега, Северная Двина, Мезень… Когда-то он приезжал сюда по вербовке, на лесокомбинат…

…Архангельск в первый же день удивил его деревянными тротуарами, тянувшимися на многие километры. И проезжая, и пешеходная части улиц были выстланы светло-серыми плахами. Как он убедился в дальнейшем, на таких улицах не бывает ни пыли, ни грязи, а машины скользят по дереву почти бесшумно.

За партией вербованных к вокзалу подали несколько маленьких автобусов, от каждого лесокомбината свой. Вербовщики выкрикивали фамилии, Колька попал на Пятый комбинат. По дороге он успел мельком рассмотреть город.

Сначала ехали деревянной мостовой с деревянными, в резных наличниках домиками по сторонам. Потом свернули на широкую асфальтовую улицу с многоэтажными каменными домами. Часто попадались вывески парикмахерских и фотоателье; можно было подумать, что здесь только и делают, что стригутся, бреются, а после фотографируются. Меж двумя домами на постаменте стоял танк — допотопная махина, вся в крупных заклепках. Он понял — памятник, такие он видел в фильмах про гражданскую войну.

Проплыл веселый голубой теремок с деревянными рушниками и петухом на коньке крыши — ресторан «Золотой якорь». Асфальт опять перешел в дерево, потянулись высокие штабеля досок, ровных, желтых, как вафли. Меж ними свинцово отливала вода. На середине вольно разлившейся реки стоял и подымливал громадный черно-ржавый сухогруз под неизвестным Кольке флагом. Сопровождающий пояснил, что это — Биржа, место, где грузят лес на суда, приплывающие со всего света. Биржа, с большой буквы, самая крупная и старая. У каждого лесокомбината есть свои биржи, поменьше.

Автобус выехал на окраину города: с одной стороны потянулись редкие постройки, огороды, чахлые северные сады; с другой — бежала одноколейная трамвайная линия. Маленький красный вагончик, похожий на спичечный коробок, на разъезде терпеливо ждал встречного.

— Район лесокомбинатов, Маймакса. — Сопровождающий кивнул за окно автобуса. — А проехали мы Соломбалу — старинный центр Архангельска.

В белые ночи Архангельск становится похож на Ленинград — такой же тихий, таинственный и строгий. Медленно пересекает город Северная Двина, по ней — флаги на лесовозах. Турецкий — полумесяцем, японский — с красным шаром, английский — с крестом и львом и еще черт знает чей — зеленый, не то с ананасом, не то с шишкой кедровой на полотнище…

А по набережной идет тебе навстречу этакий мариман в джинсах, тельнике и мичманке с крабом. Или подтянутый — аршин проглотил — молоденький лейтенант, весь в золоте, от козырька фуражки до ножен кортика, что грозно покачивается у левого бедра. Красавец! Ну разве увидишь такого где-нибудь в Тамбове или в Пензе?

…Маймакса, Соломбала… Колька вздохнул, прикинул по карте — вроде недалеко. Сейчас бы пешком туда ушел…

— …Ягудин!

— Я!

— Гайка ты!.. — привычно пошутил Замковой, и так же привычно прокатился по бараку сдержанный хохоток.

Потянулись к выходу — строиться на завтрак. Перед крыльцом выросли четыре ломкие шеренги синих роб, переминались с ноги на ногу, ждали команды.

— Эй, старшой! — выкрикнул кто-то из заднего ряда. — Веди отряд, не май месяц на дворе!

Прапорщик — военная косточка — зычно скомандовал:

— Нале-во!

Отряд неуклюже развернулся.

— Шагом марш!

По сырой земле забухали не в лад резиновые подошвы. Колька не любил осень — мокро, холодно, скучно. Сюда он попал тоже осенью, год назад. А перед тем в который раз угодил в вытрезвитель…

Проснулся Колька от холода, почудилось, что лежит на каменных ступенях черного хода в «Тринадцатый» магазин, где он не раз уже засыпал по пьянке. Подумал: «Домой надо!» — перевернулся на спину и тут же зажмурил глаза, будто песку в них сыпанули, — ослепил яркий свет лампочки в проволочном колпаке. «Где это я?..». Приоткрыл один глаз… Стены, крашенные в рост человека зеленой масляной краской, с ядовитой каемочкой поверху, в окна вместо стекол вставлены слепые блоки бутылочного стекла, как в бане, лампочку он уже видел. Колька приподнялся на локте, огляделся и сразу же понял, куда он попал. Знакомая комната — второе окно, дверь с глазком, цементный пол… Это же районный вытрезвитель!

Он лежал на холодном, обтянутом черным дерматином топчане. Такие стоят в кабинетах поликлиник, на них предлагают прилечь для осмотра. Вот и здесь… Только не предлагают, а просто кладут, особо не рассматривая. Кроме него в камере находились еще три человека, два лежака пустовали. Он подобрал сползшее на серый пол одеяло, закутался, малость угрелся.

«Что сейчас — ночь или дело к утру идет?»

Слепое бутылочное стекло отражало мертвый электрический свет, и нельзя было разобрать, что там, на воле, — день или ночь? «От черт, опять попался! Где же меня забрали?» Но вспомнить не мог, как ни силился.

Вчерашний день походил на унылую вереницу предыдущих. Он так же начался с утреннего опохмела, потом добавления еще и еще, а после полудня воспоминания пошли лоскутами. Шатались с Мишкой в парке, помнит — карусели вертелись, потом очутились у ресторана… Нет, сначала они пили на детской площадке с тощим пареньком, Мишкиным знакомым, а к ресторану попали позже, когда магазины уже закрылись. Мишка в ресторане брал бутылку портвейна за пять рублей. Вот жизнь пошла…

Он так и не смог припомнить, с какого места его привезли в вытрезвитель, но надеялся, что ничего строго наказуемого не совершил. В последнее время он ведет себя смирно, не тот стал. Однако то, что попал в вытрезвитель, — худо! О нем, старом знакомце, конечно, сообщат по месту жительства в милицию. Участковый, гражданин Ястребов, давно обещает загнать Кольку туда, где телята Макара съели, — вот и загонит. А все оттого, что появилась у него вредная привычка засыпать где ни попадя. За этот год четвертый раз подбирают.

Остатки сна отлетели, и тут же навалилось похмелье. Хуже нету сидеть вот так взаперти и маяться. До утра далеко, уснуть не уснешь, а опохмелиться тут, само собой, нечем.

«Пойти воды попить? Заодно прикину — скоро ли выпускать начнут…» Колька встал, шагнул к двери, стукнул пару раз кулаком по железной обшивке. Снаружи откинули шторку волчка, кто-то заглянул в камеру.

— Выведи напиться! — попросил он.

Лязгнул засов, дверь тяжело отворилась. По знакомому коридору — стены в кафеле — к душевой, там есть кран. Он долго пил из-под крана холодную воду, не утолявшую похмельной жажды, а лишь тяжело давившую на желудок. Возвращаясь, краем глаза увидел в дежурке лейтенанта, тот перекладывал бумаги на столе. Мелькнул белый халат врача.

«Скоро утро, — заключил он. — Вот и сержант бодро глядит, отдохнул, наверное…» Сержант впустил его в камеру, за спиной в два такта брякнул запор.

Здесь тоже просыпались. На соседнем лежаке потягивался крепкий парень с волосатой грудью. Он подмигнул Кольке:

— Попали! — и подосадовал: — Вот гадство, баба теперь меня съест!

— А ты не говори ей, — посоветовал Колька.

— Чего же я ей скажу? У Нюрки ночевал? Это еще хуже… Ох-хо-хо… — Он с подвывом зевнул. — Скорее выпускали бы, что ли. Ты как сюда попал?

— Я-то?.. — Колька снова напряг память, но словоохотливый сосед не ждал его ответа:

— Меня от магазина взяли, — рассказывал он. — Требовалось еще добавить… Мы у Генки собрались, прямо из гаража. Я шофер, вот мы и собрались у Генки. Я в магазин побежал, а он уже закрыт. Хотел с задней двери взять, а там милиция! И пьяный-то был так, чуток… Привезли сюда, врачиха крутила-вертела, по одной половице ходить заставляла, пальцем в нос попадать. Умора! Хорошо, хоть трусы оставили. Штрафанут теперь…

— Не только штрафанут, — это вступил в разговор солидного вида мужчина с широкой плешью от лба до затылка, лежавший на топчане у стены. — Не только… Бог с ним, со штрафом. На работу сообщат, вот беда!

— А, пусть сообщают, — беспечно отозвался шофер. — Наплевать…

— Кому наплевать, а кому и нет, — проворчал мужчина с плешью. — Больно легко живете…

— Ты, папаша, не иначе какой начальник? — Шофер разглядывал нового собеседника с подчеркнутым вниманием.

— Руководитель, — внушительно ответил тот.

— И где же ты командуешь?

— Это мое дело, — с достоинством отозвался мужчина и потянул одеяло на голые плечи. — Где надо, там и командую.

— А ты где трудишься? — Шофер сел на топчане, завернувшись в одеяло.

— Нигде, — отозвался Колька. — Отдыхаю пока…

— И давно отдыхаешь?