Читаем На заре… онлайн бесплатно
На заре…
Юность — время надежд и ожиданий, первой любви и разочарований. Но и время вопросов о природе вещей, о смысле жизни и смерти. Каждый отвечает на них по-своему, а кто-то оставляет без ответа. Поэзия — универсальный язык юности. Юному дается дар писать стихи, как птице даны крылья, чтобы взлететь. Вошедшие в сборник стихи написаны в период с 1990 по 1992 годы. Многое из написанного утеряно безвозвратно. Если и эти стихи канут в лету, так тому и быть. Они выполнили свою миссию — сделали сердце автора более чутким к веяниям иного мира.
ПоэзияДождик каплет еле-еле,
на асфальте мокрый глянец.
Вот и кончилась неделя,
с ней — весны последний танец.
Лето выбрало ненастье
для победного парада.
Точно вестники несчастья,
туч угрюмые громады
проплывают крышам вровень.
Фонари включились рано,
все тревожно, но спокоен
я сегодня, как не странно,
как не ново чувство это
обворованному сердцу.
Это ты к любви и свету
мне души открыла дверцу!
Стало все намного проще
и не так уж безнадежно.
И от счастья плачет дождик,
что тебя любить мне можно.
Серебристый лунный свет
по степной разлился гавани,
где становятся на рейд,
уходя в ночное плаванье
по бескрайности морей
именуемых Вселенная,
караваны кораблей.
Ввысь стремящиеся стенами
посеребряных бортов,
корабли, снимаясь с якоря,
рассекая волны снов,
мчат туда, где светит яркая
негасимая Звезда
над страной надежд грядущего…
Засыпают города,
вросши в тело их несущего,
сквозь пространство, времена,
земляного шара ветхого.
Спите, мирного вам сна
под серебряной расцветкою
колыбельщицы Луны!
Лики звезд в небесной ризнице
уж становятся бледны,
значит час рассвета близится,
значит скоро серебро
светом утренним омоется
и усталое перо
ненадолго успокоится.
Только август, а в парке больничном
уж полно облетевшей листвы.
Не слышны щебетания птичьи,
вянут заросли сорной травы.
На аллеях все меньше прохожих,
серой пряжей ползут облака.
Лужи еле заметною дрожью
отражают полет ветерка.
Вот и все, вот и кончилось лето,
Скоро слякоть, дожди, холода…
Это, кажется, слышал я где-то?
Ну а, впрочем, так было всегда.
Дождь — не дождь, — холодящая морось,
и асфальт не намокнет никак.
Дни и ночи расходятся порознь,
всё быстрее сгущается мрак.
Лето будто спешит отрезвиться,
сбить засушливых полдней угар.
И слетают печальные птицы –
листья желтые на тротуар.
Я сегодня не скоро
полюбил этот город,
он с утра ненавистен мне был.
Ни дождя и не снега,
просто хмурое небо.
Почему я его полюбил?
Потому ли, что вечер
обозначился встречей,
где готовят мне вкусный обед?
Или солнце свозь тучи
мне подбросило лучик?
Хоть и маленький, — все-таки свет.
В лужах тонут отраженья
фонарей, прохожих, зданий.
Неживого измеренья
выдает существованье
ветра слабое движенье.
Водной глади колыханье
разбивает впечатленье
двух миров в один слиянья.
Мы — одни, они — другие,
хоть во многом и похожи,
эти планы городские,
эти профили прохожих…
И почти такой же ветер
им мешает нас заметить.
Ранним утром в сентябре
дремлет парк в холодной дымке.
Отложив свою свирель,
дремлет ветер-невидимка.
Редко-редко с высоты
тополей поодиночке,
словно желтенькие точки,
сонно падают листы
на тетрадь осенних дней.
Травы, головы склоняя,
спят в подножье тополей,
в травах спит роса ночная.
Как ломающийся сук
не слышны сорочьи кличи –
птицы дремлют.
Спит добычи
не дождавшийся паук,
лишь колышется едва
меж ветвей паучья пряжа.
На лету уснул комар,
замерев в немом пассаже.
Двухэтажный старый дом
мирно дремлет на опушке.
В доме спят часы с кукушкой
на часу застряв седьмом.
Спит на кресле черный кот,
пряча нос мохнатой лапкой.
Отрешившись от забот,
тишиной укрыт, как шапкой,
мир живой и неживой
спит, как спится только в осень.
Лишь вращается по оси
тихо-тихо шар земной.
Золотая кайма
на кофейном бокале.
Мы как прежде вдвоем
в этом сумрачном зале,
пьем густой аромат
субтропических зерен.
За окном стынет сад.
Он как будто бы болен
октябрем. Молчалив,
на земь сбросивши платья,
он совсем не красив,
он уж хочет в объятья
усыпляющих вьюг,
беспросветных метелей –
утаить свой недуг.
Но зима еле-еле
редким утром дохнет
и торопится скрыться.
Тонкий утренний лед
так недолго искрится,
первых солнца лучей
отражая остатки.
От дыханья ночей
тонут в матовом лаке
поутру стекла рам.
Но едва лишь светает,
отдаются слезам,
и уже не скрывают
потускневший пейзаж
поздней осени кисти,
где, как милая блажь,
неопавшие листья.
Стыла осень, укутавши плечи
в палантин предрассветного неба.
Гасли звезды — небесные свечи,
занималось сияние Феба.
И к нему, лучезарному богу,
замерев в фиолетовой рани,
тополиная рать у дороги
протянула озябшие длани.
Тополя… Их ветвей арабески
на окрашенной в золото дали,
как внезапно ожившие фрески,
наступающий день рисовали.
В день, когда городские сады
успокоятся, станут светлее,
разбросав золотые листы
по замерзшим аллеям,
когда в лужах узорной слюдой
первый лед засверкает на солнце,
и оденутся в иней седой
сохлых трав волоконца,
когда птицы, по небу кружась
черным пеплом, отправятся к югу,
мы утратим над временем власть,
только не друг над другом.
Поклянемся в душе сохранить
нам любовь подарившее лето,
и оно нам поможет любить
до скончания света!
Вагонной плакальщицей осень
тоску на сердце нагоняет.
Сухие листья ветер носит,
дождь слезы изредка роняет
на тротуары из асфальта,
на стекла в августовской пыли.
Бродячий пес протяжным альтом
завыл.
Бегут автомобили,
пугая редких пешеходов
клаксонов резкими гудками.
Дымы из логовищ заводов
простерлись хищными руками
над прозябающей природой,
над потускневшими домами.
И я живу одной заботой:
что будет с ней,
что будет с нами?
На фоне зданий городских
поблекли парки и аллеи.
Я красотой пленялся их
еще вчера. Теперь виднее
фасадов стройные ряды
под синевой небесной выси.
Прямые четкие черты,
как распорядок цифр и чисел,
ничуть не трогают души.
Я, как могу, их избегаю –
гуляю в парковой глуши,
стихами мысли излагаю,
где, растеряв свои листы
на карнавале листопада,
грустят деревья и кусты
в дыму сгорающих нарядов.
А я шепчу им: «Не беда,
всему свое приходит время.
Вот так же блекнут города,
когда листвы младое племя
вас украшает по весне.
Зима? И что ж, какая малость!»
И благодарные за жалость
они ветвями машут мне.
Час до полночи.
Пора листопада.
Свет фонарей разбросал по стеклу
призраков тени.
Из спящего сада
ветер уносит в холодную мглу
из облетевшей листвы хороводы.
Голосом сиплым, протяжно-глухим
он напевает осенние оды
им.
Сумерки чернеют,
тишина мертва.
В городских аллеях
мокнут дерева.
Лишь в окно стучится
бабочкой ночной
лист багряннолицый.
А всему виной
сеть из паутины.
Уж давно паук
свой дозор покинул,
но случилось вдруг
так, что с листопадом
одинокий лист,
пролетавший рядом,
на стекле повис.
С той поры, пленённый,
он печалит взор,
ветром иссушённый,
просится в костёр,
где сгорели братья,
как ненужный жмых…
Так сжигают платья
умерших больных.
«Напрасно я тешил надежду,
что звонкие льды октября
тоски моей серые вежды
затянут. Но жил я не зря,
на светлые дни уповая, –
их будет еще у меня!» –
так думал я, сидя в трамвае,
под вечер осеннего дня.
А он тарахтел колыбельной
бесхитростной песней колес,
и тусклый пейзаж акварельный
в душе растворялся от слез
невидимых внешнему миру,
проливших живительный ток
на было умолкшую лиру
украшенных рифмами строк.
Первый снег в ноябре…
Разве выразить можно,
как на ранней заре,
нисходя осторожно,
млечно-матовых туч
покидая чертоги,
мягок, плавно-летуч
он ложится под ноги?
Первый снег в ноябре.
Уходящая осень
на его серебре
ожерелия бросит.
Унылый сад припорошён
ноябрьским снежком.
И я бреду — заворожён –
с кленовым посошком
тропою влажной. На земле,
в стерне усохших трав,
как искры в тлеющей золе,
лежат листы. Опав
в разгар октябрьских балов,
они уже бледны.
Изгибы мокнущих стволов
причудливо вольны
в застывших линиях ветвей.
и кажется порой,
что незаметный ток кровей
бежит под их корой.
Я прикасаюсь к ним рукой,
прощаясь до весны, –
пускай даруют им покой
заснеженные сны.
Всю ночь и утро ветер дул,
холодный сильный ветер.
Он тополя мотал и гнул
ветвей нагие плети,
нося опавших листьев рой
по грязному зазимку,
и так усердствовал порой,
что тонкие лозинки,
с подсохших осенью дерев
хрустя летели книзу,
стуча под ветреный напев
в рябую жесть карниза.
Я грелся чаем и смотрел
в окно на непогоду,
на хмарь небес, а ветер пел
ноябрьскую оду.
Реальность, обусловленная
виденьем субъекта,
за окнами трамвайными
медлительно текла:
текли столбы и здания,
деревья и проспекты,
текли автомобильные
и прочие тела.
Текли демисезонные
пальто и шубы зимние,
текли по-над прохожими
собаки и сурки.
Текли их отражением
витрины магазинные,
текли давно пустынные
фруктовые ларьки.
Текла немая очередь
за хлебными продуктами,
текли афиш оборванных
промокшие листы.
Текли пути трамвайные,
перемежаясь пунктами,
текли пооскудевшие
цветочные ряды…
Текли виденья смутные
и мысли отвлеченные,
текли, минуя чувственность
и разума весы,
и утекали в прошлое,
забвенью обрученные,
пустые и никчемные
минуты и часы.
Город тонет в холодном тумане,
фонари наливаются светом,
расплываются контуры зданий,
иней шьёт для деревьев корсеты.
Тишина всё плотнее и глуше.
Только слышно — по мёрзлому снегу
чей-то шаг, чей-то говор досужий.
И не слышно привычного бега
суетящихся автомобилей.
Без обычного стука и звона,
подчиняясь неведомой силе,
проплывают трамваев вагоны.
За их окнами, как на витрине,
в восковой неподвижности — люди.
Миг ещё — и всё в мире застынет,
и уже продолженья не будет.
Синие сумерки зимние.
Желтые пятна окон
выткали ломаной линией
пятиэтажный район.
С раннего утра до вечера
с мглистотекучих небес
падало снежное сечево
в железокаменный лес.
Падало, вихрилось, таяло
и оставалось лежать,
словно к народу Израиля
вновь снизошла благодать.
Город, побеленный начисто,
стал вдруг и светел, и тих,
и на снегу обозначился
первый декабрьский стих.
Город изморозью сед.
Небо хмурится, но льётся
через тучи мягкий свет
от невидимого солнца.
В сердце нет уж той тоски,
той — по осени унылой.
Отчего ж и мне виски
так же не посеребрило?
Отчего в моей душе
места нет былой печали?
От того ли, что уже
эти краски отзвучали,
и на ветреных балах
больше некому кружиться,
и уже в ночных порах
дождь в окно не постучится?
Тишиной окутан дом.
День ноябрьский холодный,
Под окошком пёс безродный
машет весело хвостом.
По асфальту позёмка змеится
в свете фар.
Мы в салоне машины.
У передних — подсвечены лица,
злыми масками кажутся мины.
За окном непроглядная темень.
Только в поле дрожащего света
иногда ощущается время.
И летит под колёса планета,
уходящая массой в пространство,
или мы, трансформируя мили,
убегаем от непостоянства.
Вот и всё.
Где мы?
Кто мы?
Забыли.
Вот-вот нагрянут холода
и ночи укоротят дни,
но не печалься, не беда,
что остаемся мы одни.
Мы знаем, где лежат дрова,
как печку жарко затопить,
болтать, заумные слова
и чай с варениями пить.
И вспоминать, как сладкий сон,
друзей, событья прошлых лет,
и под гитару, в унисон,
забытой песни спеть куплет.
А под Христово Рождество
украсить ёлку, стол накрыть.
И пусть не будет никого, –
нам и вдвоем неплохо быть.
Солнце греет висок
через грязные стекла трамвайные.
Как вода сквозь песок
утекают стихи тривиальные.
Остается лишь день…
Ослепительной, солнечной звонницей
разразится апрель
и в ручьях придорожных повторится!
Я вышел в город –
улиц паутина
светилась бисером неоновых огней.
Блуждали полуночные машины
по ней.
Тревогу дня
давно развеял ветер, –
он тек по городу невидимой рекой.
Сквозь облака
звезд золотые сети
своей рукой
бросала ночь.
Я видел эти знаки
уже давно,
но понял лишь теперь,
когда прочёл
в небесном зодиаке:
«Люби и верь».
Запад исковеркали
силуэты крыш.
В озере, как в зеркале,
отразилась тишь,
мглы небес и борозды
заводских дымов, –
все равно, что бороды
чёрных колдунов
по ветру развеяло.
Искрами окон
город ночь засеяла…
Лампа.
Книга.
Сон.
Чем дальше погружаюсь в недра знаний,
Тем больше становлюсь я дураком.
И от благих, казалось, начинаний
Невежество растёт как снежный ком.
Сдаётся мне, когда гранит науки
Мои старанья малость повредят,
Я брошу всё, я стану пить от скуки,
Одно усвоив: знанье — это яд!
В те времена, когда, когда мужи
На поле брани насмерть бились,
Когда достоинства души
Ещё ценились, –
«В здоровом теле — дух здоров!», –
Твердили мудрые эллины,
На сонмах дружеских пиров
Вкушая вина.
Тех дней костёр давно потух,
И убедились мы на деле,
Что не всегда здоровый дух
В здоровом теле.
Снежное крошево мокрое, липкое,
Бьет по лицу, и я морщусь улыбкою,
Ёжусь от холода, ветром гонимого.
Таксомоторы все катятся мимо и
Не остановишь их рукомаханием,
Чувства они лишены сострадания,
К тем, кто, замерзнув, стоит на обочине.
"Езди в автобусе! Нужен ты очень мне!", -
Так они думают, знаю, не маленький.
Эх! кабы шубу, да шапку, да валенки,
Плюнул на вас, да и двинул пешочечком,
Да по колдобинам, да и по кочечкам.
Подъехал автобус ЛАЗ,
но я не поеду на нём,
поскольку в кармане моём
всего лишь копейки три.
Оттуда кричат: "Смотри!
Здесь всё у меня не так:
при входе положишь пятак,
тогда я нажму на газ".
Нажал, и круги колёс,
асфальт зашершавив чуть,
отправили в дальний путь
повозку с людьми внутри.
И грустно копейки три
мне прошептали: "Пойдём".
И в горле забился ком
от жгучей обиды и слёз.
Ветер тучи понагнал,
Разыгралась непогода.
Молний яростный кинжал
Режет купол небосвода.
Грома бомбовый удар
Все в округе сотрясает.
Сверхчувствительный радар
От налета не спасает
В небе цели для ракет
Не ищите понапрасну.
Он везде, где тьма и свет,
Он не белый и не красный.
Просто любит попугать
И людей, и прочих тварей.
Что ему вся наша рaть,
И указы государей?
Сам себе он властелин,
Сам себе оруженосец.
Выйдет на море один,
Как мятежный броненосец,
И зачнет палить окрест,
Утопая в стрельном дыме.
Норд и Ост, и Зюйд и Вест
Все получат… холостыми.
Хорошо собакой быть:
бегать по газонам,
на луну ночами выть,
и мешать влюбленным
вдоль по улице гулять,
заливаясь в лае,
и до бела накалять
тетушку Аглаю.
У неё сума полна –
мясо, жир, котлеты,
ведь работница она
школьного буфета.
Не за то, что детям в суп
тётя мяс не ложит,
а за то оскалить зуб,
что желудок гложет.
Мужа ейного, Витька,
покусать за пятки.
И пускай его рука
брать устала взятки
за квадратный метр жилья
в местном райсобесе, -
он лишь запахом белья
нюх собачий бесит!
Совершенно просто так,
ради гранд-плезира,
разорвать ему пинжак
и штаны до дырок.
А весенним тёплым днём
на виду у люда,
не заботясь ни о чём,
предаваться блуду,
грызть мосол, из лужи пить
дождевую воду,
и за все грехи винить
матушку-природу.
Муха по спинке кроватной ползёт
К верху брюшком. Никакие законы
Тварь эта, видимо, не признаёт
(В данный момент — Исаака Ньютона).
Сила, что держит планеты в узде
Чтоб не летали они как попало,
Чтобы без помощи скреп и гвоздей
