Читаем На взлетной полосе онлайн бесплатно

— Говоров, к телефону, междугородная! — донеслось из табельной. Лешка выключил станок и торопливо вытер руки.

Из трубки слышалось потрескивание, шорохи, чьи-то далекие голоса.

— Слушаю.

— Леша, это ты? Рогов говорит, здравствуй. Значит, так. В общем, все улажено. Подтверждения заявки пока нет, но ты не беспокойся. Как нога?..

От радостного озноба у Лешки перехватило голос, и он ответил не сразу.

— Х-х-хорошо.

— Отлично. Придут документы, я сразу дам телеграмму Договорились. Тренируешься?

— К финалу готовимся, Виктор Егорович.

Лешка справился с волнением и начал рассказывать по порядку. Рогов слушал не перебивая. Потом спросил:

— Ребята знают?

— Нет еще.

— Не говори раньше времени. В таком деле… понимаешь… Пойдут разговоры.

— В финале сыграть успею?

— Должен успеть. Пока там развернутся в федерации… — голос Рогова, на минуту сникший, снова зазвучал с прежней энергией. — Значит, договорились! Жди телеграмму и собирай вещички. И ногу, ногу береги! Все!

— Постараюсь, — сказал Лешка и положил трубку. Кружилась голова.

— С кем это ты разговаривал? — Рыжая табельщица Лидка прищурила нагловатые зеленые глаза.

— А-а-а, так, знакомый из города…

— И ты туда собираешься? Знаю, знаю. Надо будет нашим рассказать, — деловито заключила она.

— Выдумала тоже, — Лешка подошел к двери. Улыбнулся, покачал головой. Знал, что нравится Лидке, был спокоен, но ее упрямство каждый раз удивляло.

Он вернулся к станку, включил. В блестящих изгибах стружки отражалось солнце, бившее в широкие цеховые пролеты. И остаток рабочего дня прошел незаметно, на одном дыхании, и когда низко загудел гудок, Лешка не поверил, долго смотрел на часы.

Завод лежал в узкой вытянутой долине, наискосок разрезанной железнодорожным полотном. Дорога к поселку петляла лесом, огибая густые заросли ельника. Нагретая за долгий день хвоя пахла приторно и дурманяще.

У поворота Лешку догнала Галка.

— А я думала, ты опять на мотороллере укатил с Олегом этим…

— Чем тебе он не нравится? — спросил Лешка, подстраиваясь под Галкины шаги.

— Подумаешь… «Тула двести»…

— Я про Олега.

— Много воображает. Вчера в столовой со мной даже не поздоровался…

— Может, не заметил просто? — Лешка улыбнулся.

— Прошел как мимо пустого места. Я даже рот раскрыла… Да, сегодня новый фильм… Пойдем?

Рассказывая, Галка вертела головой направо и налево, так, что клипсы прыгали в разные стороны, улыбалась подружкам, а укороченная юбка только чуть-чуть прикрывала ободранные коленки. Но иногда она становилась другой, похожей на первую только внешне, тихая, затаенная, и глаза поблескивали недоверчиво.

— Может, все-таки сходим в кино?

— У меня тренировка.

— На последний сеанс, — канючила Галка.

— Перебьешься. Потерпи до воскресенья.

Дорожка сделала последний поворот, и из-за сосен показался поселок. Белые пятиэтажные дома рядами поднимались в гору, заслоняя синий горизонт. Простились на перекрестке.

— Привет родителям, — сказал Лешка, легонько подталкивая Галку в плечо, потому что какие там нежности, если мимо проходят парни из его, Лешкиного, цеха.

— Привет, — обиженно протянула Галка и показала ему язык.

Лешка поднялся на площадку, открыл дверь. Дома были все. Николай Никифорович сидел во главе стола и оглядывал семейство.

— Задерживаешься? — спросил отец, зачерпывая первую ложку. Невысокий, приземистый, плотный, он походил на гриб-боровичок.

— Стружки целый воз, пока выгреб, — пробормотал Лешка.

— Понятно. Ты в техникум поступать собираешься?

— Собираюсь.

— Что-то не видно твоей подготовки.

Десятилетний Севка решил помочь старшему брату.

— Он вчера занимался, я сам видел.

— Помолчи, Всеволод, — отец повернулся к Лешке. — Экзамены в августе?

— В августе.

За столом стало тихо. Лешка хотел сказать, что сейчас готовиться некогда, пообещать, что потом наверстает, но вспомнил, как не любит отец футбол, и налег на борщ.

А началось это шесть лет назад. Лешка пришел на заводской стадион, где поле еще было едва отмечено колышками, без трибун, без раздевалок. Пришел записываться. Но тренер Гера Локотков его не принял.

— Футбол — игра атлетическая, — заявил Гера, легонько похлопывая Лешку по спине. — Сломают тебя, а мне отвечать.

— Не сломают, я вырасту. Запишите, пожалуйста. — Две слезинки поползли по Лешкиной щеке. Знакомые мальчишки, которых он позвал за компанию, опустили головы. Их Гера Локотков почему-то записал сразу.

— Посмотрим, посмотрим, — Гера вздохнул и взялся за карандаш. — Как фамилия?

— Го-о-во-о-ров.

— Следующий.

Теперь, наверное, и сам Гера забыл об этом разговоре, но Лешка помнил крепко…

Николай Никифорович сначала не обращал внимания на увлечение сына, только, замедляя шаг, хмурился, увидев на бельевой веревке мокрые Лешкины футболки. Лешка кончил школу, поступил на завод. Однажды, придя в цех, отец не нашел его.

— Где мой? — спросил Николай Никифорович у знакомого мастера.

— Отпустил я… Звонили из завкома, — мастер кашлянул, посмотрел по сторонам. — Надо так надо.

— Я в этом еще разберусь.

— Они сегодня с автобазой играют…

— Мог бы и меня предупредить.

— Крут ты больно, Николай. Вроде как зло на молодых имеешь. Мы свое отбегали, пусть они теперь…

— Ладно, хватит. В другой раз — сообщи, если опять… из завкома.

— Крут ты больно…

А вечером прошел с Лешкой на кухню и крепко притворил дверь. Лешка присел на краешек стула, отец посмотрел на него и усмехнулся.

— Как сыграли?

— Ноль-ноль. Ничья, — еле слышно выдохнул Лешка.

— Где играешь?

— В нападении. Правый край.

Николай Никифорович помолчал, поглаживая подбородок.

— Ох, боюсь, Алексей. Привыкнешь к вольной жизни, а после как?

— Учиться буду…

— Посмотрим.

С тех пор и было заключено между ними временное перемирие.

…Лешка выпил компот, поднялся из-за стола. Достал томик Лермонтова, устроился в кресле, возле окна. В доме было тихо, лишь на кухне позвякивала посудой мать и с улицы доносились крики мальчишек. Лешка часто отрывался от книги, смотрел в блеклое небо, в перспективу улиц, на редких прохожих. Жизнь поселка текла неторопливо, подчиняясь далеким заводским гудкам, словно не было всего остального мира, дыхание которого доносилось из радиоприемников и телевизоров.

Дочитав главу, он поднялся, чувствуя томительное беспокойство, неосознанную жажду движения. Посмотрел на часы. Рано. Но все равно отложил книгу, начал собираться. На самое дно сумки уложил смазанные, завернутые в тряпицу бутсы, потом гетры, щитки, тренировочные брюки. Каждая вещь была необходима. Лешка ко всему относился одинаково. Только бутсы ему нравились больше всего. Проверил шипы, собственноручно выточенные из алюминия. Конечно, капроновые, как у сборной, были бы лучше, но сколько ни старался Лешка, а капрона достать не смог… Сверху положил красную футболку с полинялым номером (десять) и застегнул молнию.

Вышел из подъезда — и на секунду остановился, зажмурился. Прямо в глаза било солнце. В соседнем доме отворилась балконная дверь. Вышла Галка. На ней был старенький домашний халатик, волосы заплетены в две куцые смешные косички.

— Долго не задерживайся! — крикнула она.

— Это почему?

— Я на девять тридцать билеты купила.

— Ладно, — буркнул Лешка, сворачивая за угол.

И кто ее просил, думал он, направляясь к Олегу. Возьму и нарочно опоздаю. Потом представил, как бы поступил Печорин на его месте. Нет, Галка совсем не походила на княжну Мери. Княжна Мери с ободранными коленками. Смешно…

— Ты уже собрался? — заметил Олег, потирая глаза. — А я прилег после обеда да и уснул.

— Не работал? — спросил Лешка усаживаясь.

— Пришел, а мастер домой отправил. Отдыхай, говорит, перед финальным матчем. Я спорить не стал.

— Мне насос надо, мяч подкачать.

— Поищи на кухне.

В этой квартире даже кухня была уклеена вырезками из спортивных журналов. Стенли Матьюз, Пеле, Бобби Чарльтон. Ревущие трибуны, лица болельщиков, перекошенные от напряжения. Мячи влетали в ворота со страшной силой, вратари, распластываясь в воздухе, провожали их взглядом.

— Рогов звонил, — сказал Лешка, прилаживая насос.

Голос Олега донесся из ванной:

— Что нового?

— Федерация еще не утвердила. Сказал, что даст телеграмму.

— Темнит дядя. Отец знает?

— Нет. В этом все дело.

— Ничего, обойдется. У меня тоже много разговоров было.

— Ты никому пока, ладно? — тихо попросил Лешка.

— О чем речь? Дай только повод. — Олег вышел в комнату, тряхнул головой. Светлые брызги полетели во все стороны. Он вытерся, посмотрел на часы. — Двинули, что ли.

— Пора, — Лешка поднялся, попробовал мяч.

На улицах поселка было малолюдно. Из открытых окон доносились голоса, музыка, тонкое попискивание включенных телевизоров.

Подходя к стадиону, они услышали удары по мячу и невольно ускорили шаг…

…Две недели тянулись мучительно долго. Возвращаясь домой после работы, Лешка торопился, одним махом взлетал по лестнице, чтобы просмотреть почту. Но от Рогова ничего не приходило.

Лешка осунулся, похудел. Мать вздыхала, покачивала головой, отец молчал, не напоминал про техникум.

Субботний день выдался солнечным и тихим. Финальная встреча начиналась в пять часов, но болельщики потянулись на стадион чуть ли не с самого утра. Они останавливались возле турнирной таблицы, разбивались на группы, и разговор шел долгий, обстоятельный.

Заводская команда приехала в стареньком разбитом автобусе. Шофер Потапов круто вывернул к главному входу, затормозил, вылез первым:

— Вылетай!

Болельщиком он был страстным, но виду не показывал, Держался, потому что «находился при исполнении», и в разговоры с дружками из гаража не вступал. Зато в случае выигрыша Потапов так трогал с места, что автобус стонал всеми шестеренками, а в проходе летели сумки и раскатывались мячи.

Тренер Кречетов ко всему привык и на потаповские эмоции внимания обращал мало. В последнее время все чаще ответственные заводские деятели упрекали его в несыгранности, в тактическом однообразии. Кречетов по горькому опыту своему знал, чем эти разговоры кончаются, поэтому при подготовке к финальной встрече нервничал, часто мрачнел, покрикивая на ребят.

Кречетов посмотрел на запад. Погода портилась. Ветер гнал крутые, тяжелеющие облака, пощелкивая, вытягивая спортивные флаги. Не поворачиваясь, спросил Потапова:

— Как думаешь, Кузьмич, не нанесет?

— Прогноз без осадков обещал.

— Что ты мне про прогноз?!

— Сам спрашивал. А на мокром поле, может, и не хуже отыграем…

— Накличь еще…

Парни шли неторопливо, с опаской поглядывая на небо.

Лешка Говоров вылез последним.

— Как нога? — участливо, понизив голос, спросил Потапов.

— Нормально. — Лешка незаметно посмотрел на трибуну, отыскивая взглядом Галку. Неужели не пришла?

— Вколотишь сегодня?

— Постараюсь.

Он отвечал автоматически: только бы не думать ни о чем, расслабиться, подышать ровнее. Возле кассы вытянулась длинная очередь. Но и там ее не было.

— Долго говорить не буду, — начал Кречетов в раздевалке. Услышав собственный голос, запнулся, с трудом перевел дыхание. Этого еще не хватало. — Надо сыграть в свою игру, контролировать центр поля и подступы к нашей штрафной. А нападение — на контратаках… Гена, оттянись сегодня чуть левей, и повнимательней…

Лешка смотрел на ребят, притихших, посерьезневших, и только в этот момент понял, что игра его последняя и надо выложиться. За тонкой стенкой раздевалки играла музыка, вполголоса переговаривались болельщики, гудела толпа возле пивного павильона.

Кречетов давал установку защите. Здоровенный крайний (Федя из литейного цеха) слушал, наклонив голову. Оттопыренные уши просвечивали на солнце. Кречетов, притопывая, ходил вокруг Феди, и голос его звучал отрывистым фальцетом. Был тренер невысок ростом, смугл и худ, и вся фигура его, обтянутая шелестящим плащиком, выражала сдержанную, затаенную силу.

— И главное — не забывай о подстраховке.

— Я понял, Петр Григорьевич, — выговорил, наконец, Федя.

— Отлично. А ты, Леша, поострей сегодня действуй. Бей при первой возможности, второй не дадут. У тебя иногда получается, — Кречетов улыбнулся, смешок всколыхнул тишину.

— Постараюсь.

— Отлично! — Кречетов посмотрел на часы. — Можно переодеваться. И ладом, ладом разминайтесь.

Кречетов вышел. В затянувшейся тишине парни раскрывали сумки.

— Пивка бы для рывка, — мечтательно заметил кто-то.

— Больше ничего не надо? — спросил Олег.

— Пасик-пасик — и в запасик, да?

Лешка шнуровал бутсы, пальцы не слушались его. Лезло в голову, что Кречетов все знает и в последнюю минуту не поставит на игру. Лешка испугался.

— Бинтик есть? — наклонился к нему Олег.

— Что?

— Бинтик, говорю.

Лешка подал бинт, расслабленно сел, опустив руки. Парни одевались быстро. Приседая, подпрыгивая, проверяли форму, и от дробного перестука шипов замирало сердце. Говоров взял мяч, головой подбросил несколько раз. Звенящая покорная упругость мяча ненадолго успокоила его.

В приоткрытую дверь заглянул Кречетов.

— Пора.

Выходили молча, у порога разбирали мячи, стараясь не смотреть по сторонам на обступивших болельщиков. Болельщики даром времени не теряли, подбадривали, как могли:

— Давай, орлы!

— Где наша не пропадала!

— Держись!

Лешка замешкался, вышел последним. Заставив себя улыбнуться, шевельнул худенькими плечами, потом разом подобрался, напруженно побежал в поле. Бежал он легко и свободно, полной грудью вбирая воздух, словно все страхи и сомнения его остались позади, в раздевалке. За спиной уже слышался сдержанно густой гул трибун и редкие аплодисменты.

На разминке мяч его не слушался. То, срезаясь с ноги, катился по земле, то летел выше ворот. Вратарь растерянно разводил руки, пригибался снова, ожидая удара.

— Побегай, успокойся, — Олег остановился возле Лешки. — Не на кубок европейских чемпионов играем…

Считалось, что он доигрывает последние сезоны, и Кречетов все чаще оттягивал его назад, в защиту. Олег не спорил, играл и там, как всегда, добросовестно, и майка после любого матча была темна и тяжела от пота. Но иногда, словно вспоминая прошлое, Олег, получая мяч, делал рывок и преображался. Движения становились мягкими, вкрадчивыми; коренастый, тяжелеющий, он удивительно легко проходил чуть не все поле, а после его финтов защитники в отчаянии хватались за голову.

Иногда говорил Лешке:

— Беги отсюда. Ты знаешь, кем я мог стать? А-а-а… Как застрял в периферийной команде… С такой кухни разве побегаешь?!

Лешка соглашался для виду, но представлял себя в другой команде, в другом городе — и становилось страшно.

Судья вызвал на поле. Кречетов сидел на низенькой скамеечке возле бровки. Первые удары, общая скованность — не удивила. Интуиция подсказывала, что сегодня должно повезти, и даже в притихших рядах зрителей чувствовалось это ожидание. Но, словно боясь прогневить судьбу, Кречетов хмурился, смуглые желваки твердели, изжеванная папироса потухла.

К нему подсел Маркин, заместитель главного инженера, крупнопородистый, неторопливый мужчина. Губы его блестели, и когда улыбался — в них отражались золотые коронки. Придвинулся ближе, скамейка прогнулась, заскрипела.

Кречетов крепче сжал в зубах папиросу. Знал, что опять начнутся советы, кого заменить, кому — что сказать. Но на этот раз игра Маркина интересовала мало.

— А что, Григорьевич, — заговорил он с низким придыханием, — дадут нам высшую лигу, если мы стадиончик отгрохаем тысяч на тридцать мест, а?

— Не знаю.

— Как добрые люди делают, а?