Читаем На все четыре стороны онлайн бесплатно

Низкий соснячок по обеим сторонам дороги сменился густым лесом; стволы деревьев скрыли запоздалого ездока. На телеге, невидимый в кромешной тьме позднего осеннего вечера, полулежал человек. Он вымок до нитки и с головой завернулся не то в одеяло, не то в тележное рядно, тщетно пытаясь укрыться от ненастья. Лошадь никто не понукал, и, предоставленная самой себе, она тащила воз по сосновым корневищам, что тянулись через дорогу. Когда чащоба осталась позади и между деревьями пробился слабый свет с хуторов, лежавших за лесом, дорога спустилась в низину, где после недельных обложных дождей стояла глубокая вода. Лошадь, зайдя в неё по колено, боязливо всхрапнула и остановилась.

С телеги послышался хриплый голос проснувшегося ездока:

— Ну, чего там?

Он сел, задёргал вожжами, замахал кнутом. Лошадь осторожно и очень медленно побрела дальше, расплёскивая ледяную воду. Выбравшись на опушку, она снова встала, и теперь уже ни кнут, ни понуканье не могли сдвинуть её с места. Ездок вынул из кармана электрический фонарик и, осветив путь, увидел, как у лошадиных ног неслись через дорогу пенные струи. Здесь протекал ручей, он разлился, затопив подлесье и луга по другую сторону.

Угрюмый свет фонарика сновал по редким стволам, пока человек не отвёл лошадь на прибрежный бугорок — там было чуть посуше — и не прихватил вожжою к пню поваленной ветром ели. Впереди на равнине светилось чьё-то окошко; деревня была тут же, рукой подать, но как попасть туда, как переправиться во мраке через эту стремнину, что уже снесла шаткий деревянный мостик? Человек прошёлся по берегу и наконец заметил бревно, перекинутое через бушевавший поток. Опираясь на жердь, он осторожно перешёл на тот берег и через затопленный луг добрался до невысокого взгорья, а оттуда зашагал к освещённому окну.

Позади осталась банька, длинный ветхий амбар, где ветер махал на крюке колодезным ведром, словно пращу раскручивал. На грязном дворе стояли лужи, нога уходила в глубокую, вязкую слякоть. У старого, крытого соломою дома человек остановился и постучал в оконце. В доме стояла пугливая тишина, затем кто-то на цыпочках подкрался к окну, приподнял занавеску и осторожно выглянул: кому понадобилось так поздно стучаться?

— Хочу с хозяином потолковать, отворите-ка!

— С хозяином? — За окном, видимо, раздумывали.— Хозяина дома нет.

— Тогда переночевать пустите. Нас двое: я да лошадь.

Занавеска на окне снова опустилась, огонёк перешёл в кухню, у двери сдвинули запор. Продрогший, мокрый человек переступил порог. Работник, открывший дверь, посветил фонарём в лицо нежданному гостю.

— Я из Тагаметса, — сказал гость. — Таутс, тамошний хозяин.

Работник не знал ни Тагаметса, ни хозяина, носившего фамилию Таутс, потому что батрацкая судьба привела парня с дальней стороны. Однако он всё-таки передал фонарь Таутсу. Тот вернулся к подлеску, где стояла лошадь, отвязал её и провёл по каменной переправе, что с годами хотя и осела, но всё же устояла против натиска воды. Усталой, запаренной лошади нашёлся приют на гумне, а самого Таутса провели в просторную людскую. В тепле ноги у него отогрелись и начали чесаться, но он всё же не снял ни сапог, ни платья, а залёг, как солдат-фронтовик, у стены на скромном соломенном матрасе.

«Видно, припёрло старика, — подумал работник, прислушиваясь к грозному шуму ветра. Казалось, будто непогода приняла этот дом с высокою крышей за какую-то ладью и хотела унести её ещё дальше в непроглядный ночной мрак. — В этакий дождь выходить из дома. Не иначе, что-то у него стряслось».

Утром, перед тем как пройти на хозяйскую половину, гость пообчистился в кухне, сполоснул лицо и причесался. Потом тихонько постучал в дверь и, заслыша ворчливый голос хозяина, вошёл в горницу.

— Никак, Тынис! Гляди-ка, кто из Тагаметса к нам пожаловал.

Хозяин как будто обрадовался Таутсу, своему дальнему родственнику и другу юных лет, который жил в соседнем приходе и которого он давненько не видал, но радость эта была больше показной, чем искренней. Он знал, о чём думает Таутс, и ясно видел его мысли, словно через тот круглый стеклянный колпак, которым накрывают пирожные в сельской лавке. Поэтому не было надобности спрашивать, каким ветром занесло сюда Тыниса. Вместо расспросов хозяин принялся заранее подыскивать слова, чтобы ответить веско и по-боевому, так как вообще слегка побаивался: мало ли как обернётся, возможно и опасный, разговор.

Слегка закусив, Таутс призадумался, барабаня по столу пальцами. Перед тем как начать невесёлую беседу, он помедлил и затем с усилием сказал:

— Жизнь у меня, дорогой родственник, до того дошла, что всякий день жду — не затарахтит ли мотоцикл на хуторе?

Таутс исподлобья, стыдливо посмотрел на собеседника своими тёмно-голубыми глазами, будто желая узнать, дошёл ли до хозяина Лийвамаа смысл замысловатой фразы.

— Затарахтит, говоришь? — удивлённо спросил тот. — Не понимаю, какого ты мотоцикла ждёшь.

— Не понимаешь? — Таутс разочарованно улыбнулся. — А чего тут понимать: жду что ни день мотоциклиста — и всё. Примчится он на двор, вытащит из кармана бумагу, да и приколотит на стену: хутор, мол, продаётся с молотка! Вот и всё. В старину люди чёрта до смерти боялись, на ночь глядя крестом подушки метили, чтобы нечисть не забралась, а нынче такого не бывает, нынче слушают, не приехал ли мотоциклист. Коль затарахтит — хоть в лес беги, тут и крёстное знамение не поможет. Да, родственничек, до того я дошёл, что весной в пору под ёлку переселяться. Банк меня, того и гляди, за шиворот схватит и вытурит за ворота. Нет, нет, братец, я не привираю, нелегко мне самому про себя этакое говорить: скоро буду гол как сокол, подчистую банк ограбит. Ты, Андрес, устоял в жизни, а я нет. ножку мне подставили. Выручи же, помоги с банками разделаться. Ты, я знаю, при деньгах, а у меня послезавтра хутор пойдёт с аукциона. Ежели сунуть им в глотку тысчонку крон, опять немного дух переведу. Ты человек денежный, Андрес, пособи мне делом и словом.

Бородатый хозяин хутора Лийвамаа буркнул что-то себе под нос и усмехнулся в бороду: водилась за ним такая привычка. Нравом он был податлив и мягок, сторонился крепких слов, твёрдых решений. Случалось, что усмехнётся Андрес в бороду — вот и весь сказ, весь ответ.

— По-твоему, я, что ли, при деньгах да без долгов? — начал он прибедняться. — Нет, Тынис, нету у меня в банке ни денег, ни счёта. Не знаю, кто это про меня по деревне слухи распускает. А как же тебя самого угораздило до молотка докатиться?

— Как угораздило? Что тут мудрёного! Оступился раз, другой, а там и пошло, только держись, — сказал Таутс. — Перво-наперво дочь замуж выдал, за кузнеца Сипельгаса. Ну и деньжат отсыпал за ней порядком. Пришлось из банка прихватить — кузнец в ту пору себе новую избу рубил. Думал я, что лён в цене будет, что за масло порядком выручу, вот годика за два и расплачусь с бачком. После задумал новый скотный двор ставить, да и сыновья тоже… — Таутс потупился, трудно было разматывать путаный клубок мыслей. Чуть погодя он продолжал: — Решили вот с сыновьями дом выстроить по-новому, как о том повсюду на собраниях толкуют, возвести этакий добротный — на веки вечные.

— Кгых, кгых, кгых, — засмеялся Андрес в бороду. — Стало быть, на веки вечные. Кхыг, кхыг! Ну и выстроил?

— Выстроил. Этак долги и набежали: тишком да молчком, без ругани, а платить по долгам приходилось порою на двадцать процентов больше — вот и покрутись. Тут лён в цене упал, потом масло. Что понесёшь банкирам? Напоследок смерть ещё подошла. Аннь умерла, первенца рожавши. И живёт нынче кузнец в доме, что на мои деньги выстроен. За это он хоть бы разок обод на колесо насадил. Жди-пожди. У него за всё плати по таксе — вон что теперь на белом свете творится.

— На белом свете, говоришь? — снова пробурчал бородач как будто по-дружески. — Кхыг, кхыг, кхыг!

— Да, именно так, лийвамааский хозяин. А ты скупишься, ты мне и камня не подашь, чтобы в голову запустить кому следует. А ещё роднёй доводишься. Эх ты!

Большим пальцем Андрес поскрёб рыжую бороду, хоть и не было нужды чесаться.

— Какая ты мне родня — седьмая вода на киселе!

— Коли ты, Лийвамаа, родства нашего стыдишься, дело твоё. Но деньги у тебя есть, — отрезал Таутс. — Небось людям известно, сколько у тебя в банке на книжку положено — сумма изрядная! Ты, говорят в деревне, и на льне сумел разжиться. Я же не грабить тебя пришёл, не так, чтобы взять — и ходу, плакали твои денежки. Нет, я не подведу, до цента расквитаюсь. Только будь ты человеком!

Андрес вытянул нижнюю губу и ловко сплюнул под стол.

— Отдавать деньги нелегко, — назидательно сказал он, — обещать легче. Ежели тебя ссужать, то без верной бумаги — ни за что! Вот так! Давай верную бумагу взамен!

— Бумагу?

Бородач молчал, шевеля губами, словно пытаясь удержать слова, вылетевшие ненароком. Дёрнуло же его сказать, что он может выручить Таутса под надёжное обязательство.

Помолчав, Андрес добавил:

— Неси вексель, Тынис, неси вексель с крепкими подписями.

— Ну, ты, Андрес, совсем вроде ежа, никак тебя не ухватить, пока вверх брюхом не повернёшь. Посуди сам: ну кто за меня распишется, коли мне и наличными в долг не дают.

— В таком случае кончим разговор.

Таутс вздрогнул.

— Твои ли это слова, старина Лийвамаа? — усомнился он, покачав головой. — Не иначе как тебе их твой сын-подлюга втемяшил. Они тебе и в рот не лезут. Ишь как сразу отрезал: кончим разговор! Эх, Андрес!

Таутс покраснел и вскочил со стула. Сколько времени он уламывал родственника, а теперь оказалось, что рыжий бородач только морочит гостя и вовсе не собирается ссужать деньгами. Требовать подписи поручителей сейчас, когда человеку грозит молоток, это всё равно что кричать утопающему: «Эй, плыви-ка к берегу!».

— Я дам тебе гарантию, — вспылил Тынис и хватил по столу, но не кулаком, а ладонью. — Дам, скупердяй, дам, да ещё такую гарантию, о которой ты и не мечтал. Мужик я ещё сильный и расторопный, жена у меня такая же, сыновья — крепыши, ничем не проймёшь. Так вот, мы договор с тобой заключим — чёрным по белому: будем гнуть спину на тебя, пока весь долг не отработаем. Все четверо закабалимся вроде крепостных, а ты только кнутом помахивай.

Он умолк. Искоса поглядывали хуторяне друг на друга. Обоим было не по себе, оба со страхом думали о таком ужасном договоре: самих себя продавать.

— К чему такие речи, Тагаметса, — с упрёком сказал Андрес, — не пристало это мужчинам. Не хочу я тебя закабалять. Этого и закон не позволит. Ты эти шутки висельника брось, Мне и впрямь не ссудить тебя деньгами. Недолог день, я и сам, смотришь… Кхыг, кхыг.

— Андрес, Андрес! Тебе ли жалобиться! Скоро, мол, сам того…

И всё-таки не дал хозяин в долг. Под залог дюжих даровых батраков и то не ссудил.

Багровый от возбуждения Таутс поднялся с места. Дрожащими пальцами он хватался за пуговицы, но пальцы скользили, срывались и не могли застегнуть куртки.

Встал и Андрес. Тем разговор и кончился. У крыльца стояла лошадь, ждала хозяина. Таутс, кряхтя, забрался в телегу и тяжко сел на примятый мешок с сеном.

Утро было мглистое. Телега выехала со двора, в тумане стали тонуть очертания хуторских строений, Вскоре ездок остался один на один с этой серой и зыбкой мглою, отделявшей его от прочего мира. Думы у Таутса были так безотрадны, что он сначала не замечал своего одиночества. Однако время шло, серая холодная пелена тянулась по-прежнему, и ему показалось, точно он едет по узкой полоске земли куда-то далеко в море. Изредка в этой свинцовой беспредельности слышались мужские голоса, хриплые и спокойные, как будто на лодках неторопливо переговаривались между собой рыбаки. Прошло несколько часов, пока узкая полоска земли вокруг Таутса не стала шириться, взор понемногу начал различать крупные недвижные контуры придорожных построек. Воображение превращало их в остовы кораблей, выброшенных на берег.

Оттуда — жутко подумать — петушиный крик.

У старого бескрылого ветряка телега свернула на просёлок. Туман, поднявшись к небу, сбился в живописные кучевые облака. Телегу раскачивало и трясло — путь шёл по болотистой низине среди мелкого ольшаника, и сюда, чтобы укрепить дорогу, набросали строительного мусора. Затем колея взобралась повыше, недолго шла лесом и снова спустилась к болоту, плутая в зарослях. Наконец колёса затарахтели по мостику, перекинутому через канаву. Тут начиналась земля Тагаметса. Близ пастбища, за песчаным откосом, показались хуторские постройки, подле них зазеленел фруктовый сад. С вершины холма Таутсу открылся широкий вид на родной хутор, где с самого утра — он не сомневался в этом — царило беспокойное ожидание. Там, наверно, все глаза проглядели, ожидая возвращения Тыниса: не везёт ли он доброй вести? Да, добрая! Хорошо ещё, что его не проводили насмешками и бранью, как это случалось в других местах, куда он ездил за подписями на вексель или за деньгами в долг. На прошлой неделе один из хозяев, у которого и амбары были сложены из камня, чуть не взашей выгнал Таутса. «Чего тебе надо, — говорил сосед, — зачем пришёл? Кошельком пустым под носом трясти — пособите бедненькому! А чем расплачиваться будешь? Хутор твой — пиши пропало, банк сграбастает; тебе самому перо в задницу сунут — проваливай-ка на все четыре стороны. Новый хозяин приедет, начнёт жить-поживать, яичницу жарить, варенье варить, Эх, да что там! Плевать мне на твой кошелёк — вот тебе вместо денег!»

Всюду Таутса встречали и провожали одним и тем же: предлагали переночевать, поесть, давали добрый совет, наставляли, бранили. Словом, получай всё, кроме денег. Денег не давали нигде, нисколько. Пройдут сутки, одни лишь сутки — и Таутс больше не хозяин. Завтра все его владения перейдут к тому, чья мошна потолще. Тот и заполучит хутор с молотка, заплатит меньше, чем стоит Тагаметса, вроде как в подарок. А может быть, и накинет кто-нибудь, поторгуется из-за хутора. Говорили, что много людей зарятся на Тагаметса.

Вечером накануне аукциона Пеэтер — старший сын Таутса — повстречал за банькой, дымившейся у выгона, одного из таких охотников приобрести хутор. Понуро стояла в лощине сухопарая кобыла, запряжённая в крашенную охрой рессорную повозку. Вожжи были обмотаны вокруг деревца. Приезжий, не зная хозяйского сына в лицо, принял парня за батрака и повёл речь о продаже Тагаметса.

— Как тут насчёт полей да сенокоса? — спросил он. — Толкуют, что всё заброшено, запущено. Старик, слышно, никудышный хозяин.

Пеэтер смерил говоруна негодующим взглядом и отрезал:

— Запущено или нет — кому какое дело? Нечего сюда соваться!

Приезжий растерялся было, услышав столь заносчивый ответ, но Пеэтер, заговорив более мирно и по-деловому, помог незнакомцу преодолеть замешательство. Нарочитое спокойствие и обстоятельность Пеэтера были вызваны тем, что ему волей-неволей пришлось выдавать ложь за правду. Он сказал: