Читаем На тропе войны онлайн бесплатно

ГЛАВА I

Примерно неделю спустя после того, как Питамакан, Хосе и я прибыли в форт Бентон после длинного путешествия в землю апачей, индейцы племени черноногих собрались и потянулись на север. Они должны были охотиться на бизонов на равнинах Мараис, чтобы добыть новые шкуры для вигвамов, а затем отправиться к подножию Скалистых гор за новыми шестами. В течение недели они продавали отличные бизоньи шкуры и добытые за зиму меха, выменяв на них весь товар с парохода, который привез нас из Сент-Луиса. Разумеется, Питамакан отправился со своими людьми, и не прошло и двадцати четырех часов после его ухода, как мной овладела смертельная тоска. Я очень тосковал без него. Весенняя торговля была закончена, и заняться в форте мне было нечем. Безделье – самая трудная работа!

– Наш сын обеспокоен: в его сердце печаль, – сказала однажды вечером Цисцаки моему дяде, когда мы сидели у огонька в камине в нашей комнате.

– Я заметил это, – ответил он. – Ему нечем заняться. Пусть охотится для нашего пропитания.

– Но это значит лишить работы старика Ревуа, – возразил я.

– Не беспокойся о этом. Старине это уже трудно, как говорит твоя тетя. Я на некоторое время пошлю его ставить капканы на бобров.

Таким образом на следующее утро я отправился на охоту, чтобы обеспечить мясом пятьдесят обитателей форта. Двое мужчин следовали за мной с повозками «Ред-Ривер» – с двумя огромными деревянными колесами, обтянутыми сырой бизоньей кожей, их деревянные оси стонали и скрипели так, что слышно их было за милю вокруг. Мы вернулись в форт задолго до наступления ночи, повозки были наполнены мясом бизонов и антилоп, так что лошади едва их тянули. Но никакой радости или гордости за свой успех я не испытал – давно прошло время, когда охота на крупную дичь доставляла мне удовольствие.

В среднем я охотился каждый третий день; было удивительно, какое количество мяса потребляли служащие и их индейские семьи; за исключением диких ягод и pommes blanches, – съедобного корня, который весной находили в любом месте в прерии – мясо было их единственной пищей. Еще не настал день, когда в форте Бентон можно было купить муку, бекон, бобы и сахар.

Я был таким охотником приблизительно месяц, и монотонный отстрел бизонов и антилоп с каждым днем все более мне надоедал, когда, однажды вечером, во время нашего ужина, с приветствием «Хау! Хау!» вошел не кто иной, как Питамакан.

– Хау! Хау! – ответили мы, и Цисцаки вскочила со своего места, обняла и поцеловала его. Она была его тетей, так же как и моей, как вы помните.

– Садись и поешь с нами, сын, – радушно скомандовал дядя Уэсли, и Цисцаки поторопилась достать еще одну пластину пеммикана и взяла из камина несколько хорошо прожаренных бизоньих ребер. Когда он занял место рядом со мной, я схватил его за руку, но ничего не сказал. Мы поняли друг друга без слов.

– Я так рада, что ты приехал, племянник, – сказала Цисцаки. –Теперь, пока ешь, расскажи нам все новости.

– Мои отец и мать посылают вам всем свои приветы, – ответил он. – А новостей немного.

Охотники убили много бизонов, и у женщин теперь достаточно шкур для новых вигвамов. Скоро мы перенесем лагерь в горы, нам нужны новые шесты для вигвамов, а оттуда пойдем вниз, к Двум Талисманам, чтобы провести там церемонию в священной хижине. Позавчера был обнаружен военный отряд ассинибойнов, которые подкрадывались к нашим табунам, мы убили их всех.

– Это хорошие новости, – воскликнула Цисцаки. – О, если бы я была там, то присоединилась бы к танцу скальпа!

– Как дела у охотников – много ли бобров они добыли? – спросил дядя Уэсли. Наш разговор шел на языке черноногих. Мой дядя и я никогда не использовали английский язык в присутствии тех, кто его не понимал, а ни Цисцаки, ни Питамакан не знали ни одного английского слова.

– Возможно, сейчас в лагере есть пятьсот или шестьсот шкур, и когда мы пойдем в горы, добудем еще много, – сказал Питамакан. Ответ понравился моему дяде; в форте будет хорошая торговля.

Я ясно видел, что Питамакан хочет сообщить что-то важное, что приехал он не просто так, чтобы нас навестить, и, когда все мы встали из-за стола и пошли к камину, я шепнул ему:

– Говори быстро, что хочешь сказать. Я жду этого и сильно волнуюсь.

Он подождал, пока мой дядя набил и зажег трубку, и потом сказал ему:

– Спящий Гром, вождь белых, прояви жалость ко мне!

– Да, я тебя слушаю, – ответил дядя Уэсли.

– Так вот. Мы должны скоро построить дом для солнца, дом большой магии. Как вы знаете, там все воины будут считать свои ку. Я тоже, хочу сосчитать свои, потому что я убил много врагов; но у меня нет никаких свидетелей. Снова я говорю – прояви милость и позволь Ах–та-то-йе и испанцу Хосе пойти со мной, что бы я мог с их помощью доказать всем, что все, что я говорю, – правда.

– Так, значит? Двух моих лучших работников. Кто же будет добывать мясо и кто закончит делать глинобитную конюшню, если я позволю им уйти? И, если ты их уведешь, увижу ли я своего мальчика раньше, чем через год? Сомневаюсь. Скорее я услышу, что вы с ним снова пошли к Тихому океану, или далеко на юг, или на север, к мускогам.

– Нет, нет, дядя, – вставил я. – Только позволь мне сделать то, что он просит, и я обещаю, что не покину страну черноногих.

– О, позволь им идти, – воскликнула Цисцаки. – И я – о, мой мужчина, вождь моего сердца, позволь мне идти с ними. Ты знаешь, три года прошло, с тех пор как я в последний раз была в священной хижине, и я хочу помолиться Солнцу и принести ему жертву.

Дядя Уэсли бросил трубку, наклонил голову и поднял руки ладонями наружу.

– Хватит разговоров! – воскликнул он, тяжело уронив руки на колени. – Идите. Все идите. Я бы отказал, всем отказал, потому что должен отказать, но тебе, Цисцаки. моя женщина, ты хорошо знаешь – тебе я ни в чем не откажу.

При этом Цисцаки прыгнула к нему на колени, обхватила руками его шею и сказала, что он – самый лучший и самый добрый мужчина, который когда-либо жил.

Питамакан на следующее утро возвратился в лагерь, и неделю спустя я и Цисцаки, вместе с дюжиной или больше индейцев-черноногих, которые пришли, чтобы торговать, отправились к подножию скалы Талисмана на реке Двух Талисманов, где в том году должен был состояться большой ежегодный праздник. Мы прибыли туда в тот самый день, когда племя спустилось с гор, где рубили шесты для вигвамов, и обнаружили там почти все племя кайна, или Кровь – одно из федерации черноногих. Они, собственно черноногие и пикуни, или пиеганы, были одним народом, разделенным на три племени. Черноногие жили главным образом на руках Северный Саскачеван и Красного Оленя, кайна– на реке Старика, Сент-Мари и южном Саскачеване, сейчас это канадская провинция Альберта. Пиеганы кочевали с севера на юг от северных притоков Миссури до реки Йеллоустоун. Однако два северных племени также часто зимовали на Миссури, и даже между ней и Йеллоустоном, к большому неудовольствию Компании Гудзонова Залива, которая таким образом проигрывала Американской Меховой Компании; меха, которые за целую зиму добывали два племени, стоили примерно триста или четыреста тысяч долларов.

Нашим глазам, когда мы тем вечером посмотрели вниз на подножие скалы Талисмана, предстало впечатляющее зрелище. Примерно полторы тысячи совершенно новых, белоснежных вигвамов сформировали большой круг вокруг гладкой, поросшей травой части берега, в центре которого должен был быть установлен священная хижина. Племя Крови сформировало северную, пиеганы южную сторону круга, и вигвамы каждого клана каждого племени были сгруппированы вокруг вигвама его вождя. Племя пиеганов было разделено на двадцать четыре клана, из которых основными были кут-ай-им-икс (Никогда Не Смеются), и-нук-сис (Маленькие Накидки), ни-тау-икс (Одинокие Бойцы). В то же время Большое Озеро, вождь Никогда Не Смеются, был и главным вождем племени. Белый Волк, отец Питамакана, был вождем Маленьких Накидок.

Достигнув подножия холма, спускающегося к берегу с возвышенной прерии, мы с Цисцаки миновали многочисленных лошадей, пасущихся под присмотром и без него, и прошли через лабиринт, образованный многочисленными вигвамами, между которыми играли дети, а мужчины и женщины спешили по своим делам или на очередной праздник, так что суета там была как в пчелином улье. К счастью, мы знали, что клан главного вождя находился в центре полукруга, образованного племенем пиеганов, а клан Маленьких Накидок находится рядом с ним, с восточной стороны. Так что нам не составило труда найти его и вигвам Белого Волка, который был самым большим из вигвамов клана и потому виден издалека. Он был сделан из двадцати шести бизоньих шкур, выделанных, мягких, белого цвета.

Приняли нас с распростертыми объятиями. Женщины, родственницы Цисцаки, выбежали, обняли и расцеловали ее, а Питамакан облапил меня, словно медведь гризли; перед тем как пригласить внутрь; он сказал, что о наших лошадях и седлах позаботятся. Белый Волк, конечно, не вышел, чтобы поприветствовать нас, поскольку это было бы грубым нарушением этикета черноногих. Но он сердечно приветствовал нас, как только мы появились в дверном проеме и предложил нам место слева от себя, которое предназначалось только для самых уважаемых гостей.

Женщины в вигваме сразу начали готовить нам еду. Когда вошел Питамакан, мы заговорили все разом, рассказывая друг другу многочисленные новости. Нам сказать было особо нечего, за исключением того, что в форт прибыли еще три парохода с товарами для торговли и еще три или четыре придут по высокой воде.

– Что ж, это хорошие новости, – сказал Белый Волк. – Для всех нас будет много нужных товаров. Если вы посетите Ребра Орла, вождя племени Кровь, и расскажете ему все это, то, я думаю, что сможете побудить его этой зимой охотиться в долине Миссури и потом торговать в вашем форте.

Я подумал, что, если описание окрашенных во все цветы радуги одеял, ружей и табака будет иметь результат, то в следующем сезоне мы будем торговать с племенем Кровь. И, забегая вперед, могу сказать, что так оно и случилось.

Пока мы ели наш ужин, состоявший из мяса, супа и свежих ягод ирги, женщины не прекращали разговаривать. Они помимо прочего сообщили Цисцаки, между прочим, что семь женщин – пиеганок и пять женщин из племени Кровь решили вместе построить большую хижину для Солнца. Кровь принесли с севера семьсот высушенных бизоньих языков, у пиеганок была их почти тысяча, все хорошо приготовленные, так что священного мяса во время большого праздника хватит всем.

Позднее я опишу важную роль, которую играли эти языки.

В течение двух лун или даже больше охотники отдавали женщинам все добытые ими бизоньи языки, и женщины с помощью шаманов, или служителей Солнца, после множества молитв, резали эти языки, чтобы высушить. Целый клан пел сто священных песен, пока готовилась партия из сорока или пятидесяти языков, или сколько смогли добыть за этот день.

В большом лагере тем вечером было много посетителей. Белый Волк имел много друзей из племени Кровь, и все они – поодиночке, по двое или по трое, приходили, чтобы поговорить с ним и выкурить трубку. Многие из них были все еще там, когда Большая Медведица указала на полночь.

Тогда мы с Питамаканом взяли несколько бизоньих шкур и одеял и легли спать на улице рядом с вигвамом.

Рано утром на следующий день начались приготовления к празднику – первым делом поставили две хижины для потения в центре большого круга. Они обе были обращены к востоку, одна стояла позади другой, и их каркас из ивовых веток вязали воины, один за другим, каждый привязывал один прут и говорил о своих ку, то есть особенно храбрых поступках, когда втыкал прут в землю. Каркас хижин покрывался старыми шкурами от вигвамов, на вершине каждой из них был помещен череп бизона, половина которого была окрашена в черный и половина в красный цвет – это был символ Солнца, правителя мира, и Луны, его жены. Когда они были готовы, женщины нагрели несколько камней, в палатки вошли самые лучшие воины, потом внесли камни, шаман побрызгал на них водой и, когда поднялся пар, все стали молиться о том, чтобы дом для Солнца был построен, и о здоровье и долгой жизни для всех людей.

На следующий день были построены еще две таких хижины, на той же линии что и эти, но примерно в двухстах футах к западу от них, так что всего их стало четыре, что было священным числом у черноногих, так же как шесть – священное число у хопи в Аризоне. В этих двух хижинах было вознесено еще больше молитв, пока поднимался пар, а затем все было готово для строительства большого священного дома для Солнца. Именно в этот день прибыл Хосе Перес со своей семьей и другими женщинами из форта.

– Здесь есть несколько несчастных мужчин, – сказал он мне. – Они не любят готовить пищу; они так долго ждали своих женщин, что забыли, как это – поесть, а потом лечь и покурить!

В течение двух дней, прошедших в молитвах в четырех домиках для потения, молодые люди нарубили материал для строительства большого священного дома, и теперь, с самого раннего утра, женщины начали таскать все это лошадьми на волокушах к месту между хижинами для потения.

Молодые люди сопровождали их, пели военные песни и помогали ставить шесты для стен и крыши.

При таком количестве рук работа была сделана быстро. Сначала был поставлен двадцатифутовый столб с развилкой, затем вокруг него – семифутовые стены. Потом между ними положили стропила, а затем поперек них – прутья от центрального столба до стен, и все это было покрыто лапником, и дом был готов, кроме маленькой, тоже из густого лапника, пристройки с западной стороны, где должен был жить главный шаман, руководящий церемонией.

Здесь он должен был жить в течение четырех дней, без еды и питья. Его обязанностью было красить в черный цвет лица людей, которые приходили к нему парами, и просить у Солнца длинной жизни и счастья для них. Кроме этого он должен был обеспечить хорошую погоду. Если бы появились тучи, он должен был бы выйти из своего убежища, дуя в свисток из орлиной кости и приказывая Приносящего Дождь убрать тучи.

Выполняя свой обет, данный Солнцу, семь пиеганок и пять женщин племени Кровь переселились в большой дом, чтобы оставаться там и поститься четыре дня, пока идет церемония.

У каждой из ни были на то свои причины – у кого-то болел родственник, у кого-то пропал в военном походе любимый, и каждая из них в течение прошедшего года давала Солнцу клятву, что, если родственник выздоровеет или любимый вернется, она в его честь построит большой дом. Никто, кроме женщин, ведущих безупречную жизнь, такой клятвы дать не мог.