Читаем На три буквы онлайн бесплатно

В начале было слово, и слово было в небе, и слово было МАШ.

Обалдевшая Москва глядела вверх, где по черному небосводу летел квадрат цвета слоновой кости, а на нем ярко горели три красных буквы. По всему городу визжали тормоза, доносились глухие удары металла о металл. Публика на тротуарах стояла, как загипнотизированная.

Жаботинский закрыл окно, вышел из кабинета в общий зал и рявкнул:

— Внимание! Кто с кем договаривался насчет… — он ткнул пальцем в потолок. — Звоните, обещайте денег, обещайте что угодно, но пусть забудут про нас. И пусть уничтожат наш пресс-релиз. Его не было. Ничего не было. Мы в этом не участвуем. Мы знать не знаем компанию «ПАКС» и вообще не интересуемся космосом. Как созвонитесь — бегом по домам и сидеть тихо! И не дай бог…

— Ину! — крикнули ему в ответ.

Он бросился к окну.

В вечернем небе над столицей висело новое ярко-красное слово.

И слово было ИНУ.

Жаботинский застонал.

Он в общем-то сразу понял, что никакое это не начало, а форменный конец. Да такой, что загляденье просто.

Случаются концы бесславные, а наш — с поистине космическим размахом. Гроб с музыкой. Пафосный, даже в некотором смысле изысканный конец деловой репутации рекламного агентства «А1» и его директора персонально. Годы пройдут, а коллеги будут говорить: «Помнишь, как накрылся Саша Жаботинский? И ведь неглупый был мужик…»

За тридцать лет в рекламе Жаботинский научился самые невероятные проколы выставлять подвигами, но тут он просто не видел шансов.

Прилетели, называется.

Проблемы с космической автоматикой у русских традиционные, давно и хорошо изученные, они не менялись со времен первых «лунников» — то гайка завернута от руки; то пиропатрон залили эпоксидкой; то по электронному блоку летает забытая шайба, а то и сам этот блок стоит с переворотом на сто восемьдесят градусов, да еще ласково обстукан киянкой, потому что не лез в гнездо.

Если просто отвалилась пайка, это даже как-то не по-нашему.

Поэтому когда солнечный парус раскрылся на орбите штатно, но проектор системы контроля отчего-то не включился, Жаботинский сказал себе: «А ведь я молодец». Ни одной утечки, никаких слухов. Полет экспериментального парусного корабля начался успешно. По ночам в небе пролетает светящийся квадрат размером с полную Луну, красота-то какая, радуйтесь, люди.

Ну да, гладенький такой равномерно освещенный квадрат. А вы какой хотели? В клеточку? В горошек? В цвет российского флага? Ну, извините, в следующий раз. Спасибо за идею, мы подумаем.

Обошлось, в общем.

А все потому, что Жаботинский с юных лет интересовался космосом и более-менее представлял, до чего у нас хитрая автоматика. И уговорил всех-всех-всех, начиная с яйцеголовых из «ПАКС» и заканчивая рекламодателями, подписать совершенно зверские бумажки о политике конфиденциальности. Конкретно — о том, что никакого предварительного пиара у нашей затеи с проектором и его нестандартным применением не будет. Рассказывайте про парус что угодно, а о проекторе и его задачах лучше вообще ни слова. Хвалиться начнем строго после события, если получится. И тогда мы — ух! Пошумим. Но заранее — не надо. Вдруг сглазим.

В итоге вышло так, что Жаботинский фактически засекретил сам проектор, которым ребята из «ПАКС» отдельно гордились. Случилась некоторая ругань, но Жаботинскому было крепко за полтинник, он на «связях с общественностью» съел, по собственному заверению, очень большую и очень невкусную собаку, и попросту задавил молодежь авторитетом.

Проще всего оказалось договориться об игре в молчанку с «Роскосмосом». Там сидели те еще пиарщики в штатском, и они тоже столько дерьма съели за свою долгую скучную жизнь, что дай им волю, о самом существовании «Роскосмоса» никто бы не узнал никогда, а кто узнал бы, тут и помер. Они и молодым-горячим из «ПАКС» намекнули, что автоматика штука тонкая, и если у вас прибор красиво встал на испытательном стенде, радоваться пока еще нечему. Это ж прибор. Может, он с утра хорошо себя показывает, а ночью — повиснет.

Частная компания «Прикладные Аэрокосмические Системы» начинала с микроспутников, потом стала запускать много микроспутников, а дальше загадочным образом в обход авторитетных и влиятельных конкурентов получила грант на солнечный парус — короче, у «ПАКС» были свои духовные скрепки, заколки и булавки, и вякать против мнения старших товарищей она не стала.

Но, естественно, когда проектор накрылся, никто не сказал «большое спасибо» дальновидному и предусмотрительному Жаботинскому.

Никто не оценил четкости его работы: а ведь пресс-релиз агентства «А1» о том, какие мы молодцы, лежал в информационных агентствах, будто секретный пакет — в опечатанном конверте, у специально замотивированных людей. И фиг кто вскрыл пакет без разрешения.

Да, было грустно и обидно, что накрылась красивая затея, украденная прямиком из классической фантастики «прокосмос»; но главной беды не случилось — никто не знал, как мы облажались.

Жаботинский поглядел на часы, прикинул в уме, как МАШ и ИНУ ложатся на «график проходов» корабля над Москвой и решил пока не впечатляться. Авось пронесет.

Долбаный проектор, долбаная «ПАКС» с ее сверхнадежной автоматикой, долбаные программисты за штуку баксов…

В наушнике тренькнуло, Жаботинский нажал кнопку, услышал взволнованный голос, и сказал так убедительно, что даже сам себе поверил:

— Я твой должник по гроб жизни, если ты — никому и ничего.

— Что это вообще такое?

— Угадай с одного раза.

— Похоже на обрывок слогана. Хотели рекламу на парусе крутить?

— Естественно, — процедил Жаботинский. — Но как ты сейчас понимаешь, это не мы. Я буду все отрицать. И ты тоже! Если ты мне друг, конечно.

— Черный пиар — тоже пиар, — напомнили ему.

— Это сказки для лохов. Нам такой пиар не нужен. И выкинь наш пресс-релиз, ты его не видел.

— Саш, ты подумай, вас же все равно застучат рекламодатели.

— Какие? МАШ и ИНУ?

— Но ведь дальше что-то будет… Или не будет?

— Если не сумеем вырубить эту адскую машину, дальше может быть что угодно, — заверил Жаботинский. — Но мы тут ни при чем.

— Ну… А что случилось-то, ты понимаешь?

— Да ничего особенного. Там стоит проектор, совсем не для рекламных целей, конечно. Он время от времени должен подсвечивать парус. И вот он, падла, включился. С опозданием на неделю. А у него программа шибко умная, она кучу параметров обсчитывает… Слушай, это долго объяснять, давай так: у меня когда будет конкретика, я все тебе расскажу, строго по секрету, а дальше ты сам пользуйся.

— Погасло!

Жаботинский покосился на часы.

— Четко работает, сволочь. Когда не надо… Жди продолжения шоу через полтора часа. Могу даже намекнуть, что за слово полетит.

— И?…

— ВБА.

— Как?

— Передаю по буквам. Все. Будет. Афигенно.

— ВБА… А почему?

— По кочану, — отрезал Жаботинский.

— Я могу — со ссылкой на неназываемый источник?..

— Моги.

— А чего так странно… Кому надо показывать слоган по три буквы? Маш… Ину… Вба… Зачем?

— Затем что я идиот, — сказал Жаботинский. — Потому что таких не берут в космонавты. Потому что все у нас через задницу, даже на орбите. Спокойной плазмы, товарищи, трам-тарарам…

В общем зале стоял деловитый гул: народ прилип к телефонам. А ведь это агония, подумал Жаботинский, напрасно мы трепыхаемся, нас и правда сдадут рекламодатели. Несмотря на все бумажки про конфиденциальность. Совершенно конфиденциально, на уровне намеков — сдадут. Вот как я сейчас намекнул. Умному — достаточно.

Вот ты какой — славный конец.

У маркерной доски оживленно шушукались психолог с арт-директором. Первый трещал клавишами бухгалтерского калькулятора, второй бодро черкал по доске фломастером. Жаботинский вспомнил, что на психфаке учат высшую математику, а арт-директор кончал физтех — и пошел к ним.

— Гляди, начальник, что у нас вырисовывается.

Жаботинский присмотрелся и молча кивнул. Он сам примерно то же прикинул, без вычислительной техники и профильного образования. Каждый модуль светится по минуте. Следующий проход корабля над Москвой длинный, больше трех минут. Значит, будет ВБА-СТИ-ОНЕ. Ну и славненько. «…Машину в “Бастионе”», слоган кончился. Дальше проектор должен показать «настроечную таблицу» контроля паруса, ради которой он, собственно, и стоит на корабле. Но что решит программа? Очень умная программа за штуку баксов, сляпанная на коленке безвестным фрилансером. Сейчас она старательно дробит слоган по три буквы, чтобы его было хорошо видно.

Она сама выбирает, как показывать рекламу землянам. Всё — сама.

Из самых лучших побуждений, трам-тарарам.

— Шли бы вы по домам, ребята, — сказал Жаботинский.

— А ты?

— А что я… Корабль тонет, а я капитан!

В ухе снова зазвонило.

— Я твой должник по гроб жизни, если ты — никому и ничего! — сообщил Жаботинский невидимому собеседнику и направился к себе в кабинет.

Психолог и арт-директор проводили начальника взглядами, полными сочувствия, переходящего в благоговейный ужас.

На корабле было до черта всякой аппаратуры, о назначении которой Жаботинский благоразумно не задавал вопросов. Парус считался задачей важной, но вторичной. Такого большого паруса никогда еще не делали, «ПАКС» должна была отработать раскрытие, управление, контроль состояния, экспериментально замерить тягу и так далее. Парус был настолько здоров, что в теории, если ничего не развалится, и корабль проболтается на орбите по-настоящему долго, можно набрать вторую космическую скорость и улететь, но через сколько лет — десять или сто, — мнения расходились.

Чтобы считать дырки от метеоритов и проверять общее состояние паруса — равномерно ли натянут, не морщит ли где, и так далее, — к кораблю привинтили штуку под условным названием «проектор». Время от времени она передавала на парус нечто вроде настроечной таблицы. Оптика считывала таблицу, компьютер ее анализировал. Надежно и остроумно.

Старый друг и бывший сокурсник Гена, которого Жаботинский называл для ясности «космическим инженером», именно так и отозвался об этой системе: типа, простенько и со вкусом, ловкие ребята.

Выпили они к тому моменту, как на грех, уже прилично.

«Проектор, значит… — сказал Жаботинский. — А парус большой? А его будет видно например из Москвы?… Хорошо будет видно?.. Ага… А чей кораблик, и как мне найти этих ловких ребят?»

Через две недели он пришел в «ПАКС» со старым другом и сокурсником Петей, которого для ясности звал «наш человек в ЦУПе», и принес «презентацию»: лист ватмана два на пять с наложением траектории корабля на поверхность Земли и черновой раскладкой, где и когда парус будет виден в самом выгодном ракурсе, чей логотип надо в этой точке показывать, и сколько денег за это брать.

Ловкие ребята малость обалдели, но Петя им объяснил: без паники, это наш человек в рекламе, старая школа, хе-хе, тоже Бауманку кончал.

Деньги ломились внушительные, а главное, сама идея-то какая.

Отойдя от первого шока, «ПАКС» превозмогла естественную жадность и начала вносить коррективы. Во-первых, ресурс проектора ограничен мощностью солнечных батарей. Во-вторых, космос — дело политическое, значит, рекламодатели только русские. В итоге договорились о том, на что Жаботинский рассчитывал как на программу-минимум — окучиваем московский регион.

Тут у Жаботинского включилась паранойя, и он сказал: делаем все тихо, а то не дай бог автоматика откажет.

Как в воду глядел.

На звонки, письма и сообщения в личку «ПАКС» не реагировала. Жаботинский набрал Центр управления полетами.

— Это ты удачно, — сказал Петя. — Паксы как раз все тут. Ждут, как пойдет на следующем витке.

— А как пойдет? — спросил Жаботинский с замиранием сердца.

— А никто не знает, — жизнерадостно ответил Петя. — Они не могут выключить эту хрень, команда не проходит. Да по большому счету, и не надо ее выключать. Наоборот, хорошо, что заработала. Рано или поздно она начнет показывать таблицу.

Жаботинский хотел снова застонать, но подумал, что многовато он стонет нынче, и просто вздохнул.

— Я тебя понимаю, — сказал Петя. — Но ты же прикрылся вроде.

— Я накрылся, — сказал Жаботинский. — И наверное закрылся.

— Что, все так плохо?

— Будет. Печенкой чую.

— М-да… Тут руководитель полета чисто из интереса спрашивает: чего еще покажешь народу?

— У паксов есть список, — процедил Жаботинский. — Но если сам руководитель… Следующий проход — длинный, будут три модуля, ВБА-СТИ-ОНЕ. В Бастионе. И, по идее, на этом все. Дальше программа должна показать таблицу. Но тут уж как она сама решит. Я боюсь, она захочет показать весь рекламный пакет с самого начала, раз он целиком не прошел. У нас там заряжено шесть логотипов, и этот дурацкий слоган компании «Бастион»…

— Что за программа такая… Своевольная?

— А это ты паксов своих спроси! — рявкнул Жаботинский. — Я должен был ее заказывать и тестировать, я! А они сказали — идите, дядя, нафиг, вам не положено, у нас своя программа есть, мы прямо в нее ваш пакет вкорячим, и все будет офигенно!

— Да расслабься ты, — попросил Петя. — Выпей успокоительного и не дрейфь. Я тут на посту, буду тебе докладывать.

— Спасибо… — только и сказал Жаботинский. — А этим гаврикам передай… Да ладно, ничего не надо. Они сами себя наказали. Но я бы знаешь что сделал на их месте? Свернул парус. А потом развернул.

— Нафига? — удивился Петя.

— Не знаю, — отрезал Жаботинский.

И полез в шкаф за успокоительным.

Через полтора часа, когда над Москвой зажглось красное ВБА, Жаботинский сидел в кресле, баюкая бутылку коньяка, из которой не сделал ни одного глотка. Он ее просто так держал, для уверенности, что можно в любой миг высосать пузырь и впасть в забытье.

Фразу «я твой должник по гроб жизни» он произнес к тому моменту еще трижды. Персонал «А1» был разогнан по домам. Над городом сгущалась ночь.

В социальных сетях росли конспирологические теории, одна другой нелепее. Информационные агентства за неимением лучшего тиражировали эту ахинею.

Ни один контрагент Жаботинского до сих пор его не сдал. Это было, черт возьми, здорово. Но все равно Жаботинский умирал со стыда.

Он должен был настоять на своем. Требовать. Биться. Печенкой же чуял: накосячат они с программой.

Когда неделю назад проектор не включился, «паксы» начали разбираться, в чем ошибка, что именно сбоит. Как всегда в таких случаях, шли по цепочке, от простого к сложному. Грешили в основном на электрику, но попутно трясли и программистов. Ну и узнали… Что узнали.

Правда оказалась не страшной, и даже не ужасной, а как всегда.

Программное обеспечение проектора делали по остаточному принципу, в последний момент. Взяли половину отпущенных на это финансов — и дали хорошим ребятам под честное слово. Хорошие ребята задачу проволынили, и чтобы сдержать слово, перекинули ее вместе с половиной денег своим друзьям. А друзья, опять уполовинив сумму, наняли крутого хакера, способного за день сляпать на коленке что хочешь. Но до крутого хакера дошли уже такие жалкие огрызки, что он решил пожалеть свое колено — и подписал за штуку баксов фрилансера из мухосранска.