Читаем На свидание онлайн бесплатно
ЗОЛОТОЕ ДОНЫШКО
Миша открыл окно и, перегнувшись через подоконник, дотянулся до веток ближнего тополя. Желтые прохладные листья еще хранили недавнюю упругость и силу. Но зеленый свет внутри едва мерцал и на глазах истаивал.
Утро стояло солнечное и тихое. Было слышно, как на соседней колокольне ворковали голуби. Миша потер лицо руками и улыбнулся: от ладоней до сих пор вкусно пахло жареными пирожками, которыми он лакомился вчера вечером.
Студенты Мишиного курса, как самые старшие, жили на третьем этаже: он считался привилегированным и довольно тихим. Общежитие было деревянное, старое и с такой кошмарной слышимостью, что если под окнами проезжала телега или самосвал, то казалось, что транспорт катится по коридору.
Ребята жили по трое, бесились меньше, но галдели часто до полуночи и порядком обленились. Комнату подметали раз-два в неделю, а иногда по две недели вообще не мели, хотя уговор требовал делать это ежедневно. Мишину коммуну давно расселили. Стало не так тесно, но бывшие соседи по комнате жили за стенкой и никак не могли обходиться друг без друга – поминутно наведывались то за одним, то за другим.
Спали подолгу и просто объясняли свою лень: «Когда я сплю, я ем». Чтобы утром не мешал уличный шум, с вечера наглухо закрывали форточки, задергивали занавески, а о погоде безошибочно судили по температуре воды в кранах: если текла холодная – на улицу без шапки не выглядывай, если теплая – можно идти в плаще.
За вино администрация сурово карала, но, когда перед стипендией падал жизненный тонус, непременно под кроватями и шкафами отыскивался десяток запыленных и порожних бутылок, которые можно было сдать и тем самым скрасить унылую пору безденежья.
Миша Колябин встал сегодня раньше всех, умылся, посмотрелся в мутное зеркало, что висело над этажеркой, и отправился в столовую один. Проходя мимо сверкающих витрин булочной-кондитерской, он обычно замедлял шаг и осматривал свою статную фигуру. «А что? Ничего!» — подумал он и на этот раз удовлетворенно.
В столовой, которую студенты именовали «рабоче-крестьянской», кормили не всегда вкусно, зато всегда дешево.
Когда он брал котлету, знакомая пухленькая девчушка на раздаче спрашивала у него из-за стойки:
— Вам с чем: с рожками или с капустой?
Он морщил нос и отвечал в таких случаях:
— Наполовину. — Выбирал в железном ящике вилку попрямее, но все были с изогнутыми зубьями: вечно мужикам нечем было выковыривать туго загнанные пробки из импортных бутылок.
Миша любил наблюдать, как люди ели за соседними столиками, здесь особенно зримо проступали их темпераменты.
Одни жевали торопливо, часто черпая ложкой, не задумываясь и не разбираясь в том, что им подали, будто куда-то спешили и не хотели терять так много времени на дурацкую необходимость набить желудок.
Другие ели, низко склонившись над тарелкой, не торопясь, сосредоточенно, точно решали сложную алгебраическую задачу. Сам он ел как человек, который не очень увлекается математикой и которому некуда особенно спешить.
Миша уже допивал свой чай, когда к нему подсел белобрысый однокашник Гошка Печников, из никольчан, как раз оттуда, куда Мишу Колябина направляли на годовую практику.
— Что вкушают служители Парнаса? — съязвил Гошка шепеляво, намекая на известную слабость Миши к стихописанию.
— Они кушают чай...
— Я бы советовал кофе. Чаю они успеют нахлебаться в Никольщине. Читал ваше последнее сочинение в нашей гуманитарной стенгазете.
— И что же? — в тон Печникову спросил Миша.
— Если вы хотите написать выдающееся стихотворение, то придется начать новое.
— Уже начал.
— Наверно, много сил потратили?
— Много, — признался Миша.
— И каков коэффициент бесполезного действия? Впрочем, трудитесь, трудитесь упорно, каждодневно. Глядишь, бронзовый памятник поставят.
— Мои формы неудобны для отливки. — Мишу увлекла эта словесная перестрелка. Они не были друзьями, но поизощряться в остроумии оба любили, и это сближало их.
— Вы недооцениваете себя, Колябин. В вас столько добродетели, ума, чуткости, благодушия... Но почему-то блеск вашего стиха холоден.
— Кажется, вы хотите сделать мне комплимент, Печников, но путаете понятия. Поэт должен быть великодушным, а не благодушным. А насчет холодного блеска... Так ли уж неприятен блеск лупы или, скажем, звезд? И вообще, Печников, вы так меня расхваливаете, что, боюсь, сглазите. Дайте мне почувствовать себя человеком, а не бюстом. — Миша встал из-за стола. — Вынужден вас покинуть. Желаю приятного аппетита.
— Счастливой вам дороги, — отозвался Печников. — Я не буду вам писать, но я буду вас помнить!
...Декан неторопливо вошел в аудиторию с прямой откинутой спиной. Он так всегда ходил. Как будто поднялся только что с рабочего места, распрямил ноги, и они пошли из кабинета, а спина, задержавшись, продолжала сидеть в кресле. За деканом следовали агитатор их группы и инспектор из облоно.
Декан поднялся на кафедру и начал говорить. Его шея убралась словно куда-то внутрь, и казалось, голова растет прямо из плеч. Но вдруг, чтобы разглядеть что-то впереди, он поднимал голову, и оказывалось, что шея у него растягивается, как пружина, и не такая уж она короткая.
Это наблюдение настолько увлекло Мишу, что он не расслышал, когда декан задал ему вопрос:
— Я к вам обращаюсь, Колябин. У вас нет просьб? Ведь у вас самый отдаленный — Никольский — район. Мы можем связаться с роно и помочь устроиться получше, к более квалифицированному директору.
— Нет, нет, Павел Иванович! Пусть все остается по-прежнему. Я согласен ехать в любую школу. Только вместе с Силкиным.
Потом взял слово инспектор облоно Петр Капитонович Перерепенко. Миша знал его немного: одно время он работал директором их базовой школы, и ученики заглазно звали его Глобусом. Он действительно походил на глобус: тучный, приземистый, с наголо обритой и постоянно вращающейся головой; по бокам ее, где еще проглядывали корни волос, она синела, словно великие океаны, а середина была совершенно голой, потому что волосы там давно выпали и лысина сияла, как отполированная.
Инспектором Петр Капитонович был назначен недавно. Говорили, что с директорского поста его проводили скромно: обвиняли в формализме, намекали на недостаточность образования. А молодежь на практику теперь приходит грамотная, зубастая, нередко послужившая в армии и постоявшая у станка.
Он постоянно вступал в конфликт с этой молодежью, но в спорах чаще всего проигрывал, из-за этого злился, обижался и при каждом удобном случае старался выместить зло, хотя от этого легче не становилось: директорское кресло было потеряно навсегда.
Ну с кем чего не бывает! Теперь Перерепенко с воодушевлением трудился на новой должности. И вот сегодня он призывал всех студентов смелее смотреть на будущую работу: их ждут жаждущие знаний ученики. Педагогические коллективы с радостью примут новое пополнение, а в Вологодской области много живописнейших уголков, и школы именно там всегда и располагаются...
Много еще душевных слов он произнес, но закончил деловито:
— Еще раз хочу всех предупредить: не считайте, что вы практиканты. Вы едете работать на целый учебный год. По всей области не хватает учителей, и ваша годовая практика продиктована необходимостью. С вас будут спрашивать как с настоящих педагогов. С нашей стороны все будет сделано: вас встретят, устроят с жильем. Школа обязана обеспечить на зиму дровами. На колхозных фермах будут отпускать молоко. Зарплата пойдет полная. На зимнюю сессию вас вызовут через роно. По окончании практики каждый студент должен привезти характеристику. Без нее не будут приниматься госэкзамены. А отметка по педагогике будет выводиться из суммы теоретических и практических знаний с учетом характеристики. Так что старайтесь...
В дверь постучали.
— Минуточку, я в разобранном виде, — отозвался Миша и быстро впрыгнул в штаны. — Впрочем, если это мужчина, то пусть войдет.
— Это я, — в приоткрытую дверную щель просунулось узкое большеглазое лицо его младшего брата Игоря.
— А, князь? Входите. И простите, что я в декольте, — сказал Миша и заправил в штаны старую застиранную майку. — Не раздумал со мной ехать?
— Не-е...
— Ну смотри. Условия остаются те же. Будешь учиться в моем классе. Значит, с тебя двойной спрос. Да, да, да! Не хочу, чтобы думали, будто по блату пятерки ставлю брату, — сказал Миша и подмигнул. — Принимаешь условия?
— Ага!
— То-то. И чтобы у меня на уроках никаких улыбочек или ужимок. А то получишь по хихикалке. Понял?
Игорь последние два года жил с матерью под Москвой, в Черкизове. Александру Ивановну направили туда от производства учиться в институт местной промышленности. Она давно разошлась с мужем, собственный домик был продан, деньги прожиты. Миша поддерживал развод матери, поэтому решительно согласился жить в общежитии. Мать с Игорем тоже сначала поселились под Москвой в общежитии, но вскоре им пришлось снимать комнату — мальчик вырос, и женщины при нем не могли ни переодеться, ни поболтать.
Заниматься Александре Ивановне приходилось много. Она уставала быстро: возраст давал себя знать; поэтому ее с трудом хватало, чтобы по субботам просматривать дневник сына; а следить за его развитием по-настоящему не было времени. Игорь этим пользовался и скрашивал свой досуг, как умел. Соблазнов в столице оказалось достаточно, и он постоянно клянчил у матери деньги то на кино, то на лакомства и приучил ее к мысли, что не отвяжется, пока не получит своего. Мать сначала не уступала его капризам, потом не выдерживала и сдавалась с каждым разом все быстрее.
В летние каникулы семья Колябиных собиралась вместе в домике бабушки Катерины, матери Александры Ивановны. Ола жила тоже в Вологде. Миша, наблюдая за младшим братом, увидел, что столичная жизнь его изрядно избаловала. Недобрые изменения были налицо.
Игорь приехал из Москвы при галстуке (в тринадцать-то лет), в сером клетчатом костюме; вместо челки носил «кок», нечто вроде стоящего торчком набриолиненного петушиного гребня, матери грубил, не стесняясь старшего брата. Она с горечью не то чтобы пожаловалась Мише, но призналась, как не однажды замечала, что от Игоря попахивало табаком.
— Этого еще не хватало! А ты куда смотрела?
— Да что, Миша, я могу поделать. Он уже в седьмой класс перешел. Совсем большой стал. Перезнакомился с местными мальчишками. А среди них всякие есть. Где тут усмотреть. Я ведь и за тобой никогда не следила, однако ты не научился ни курить, ни ругаться, ни пить. А с нашим отцом ко всему можно было привыкнуть...
— Ну а зачем ты его так вырядила-то? К этому костюму сама собой просится гаванская сигара, не только что сигарета, — нервничал Миша.
— Да что... пристал ко мне, говорит, у всех ребят есть такие костюмы. И прически, говорит, такие разрешаются. А если не куплю, грозится уехать к отцу. Вот и потолкуй с ним...
— Ну ладно. Я сделаю все, что он захочет — и не хуже папы. Я на нем испытаю систему Макаренко, — грозно пообещал Миша.
С матерью договорились, что этот год Игорь будет жить в деревне, где Миша должен проходить педагогическую практику. Тем более что Александра Ивановна должна закончить институт, а младший сын требовал от нее слишком много внимания и времени.
Раньше летом Игорь гостил у бабушки в лесной деревушке Липовице. О том времени у него сохранились самые живые воспоминания: с купаниями, ловлей раков, грибными и ягодными походами, сенокосом... Он думал, что и на этот раз сумеет получить от деревни все ее удовольствия.
И вот теперь Миша расхаживал перед ним в линялой майке и, строго глядя на его клетчатый костюм, говорил:
— В сущности, я не против модной одежды. Я только против дисгармонии, то есть несоответствия между формой и содержанием. Если ты носишь такое платье, то должен и вести себя сообразно. Согласен?
Игорь кивнул головой.
— Поэтому, если ты обнаружишь недостаточное знание правил поведения в обществе (в чем я лично не сомневаюсь), я найду это соответствие... И не вздумай вякать! Я достаточно ясно выражаюсь?
Игорь опять кивнул головой. Он был на все согласен. Во-первых, он знал, что брат только с виду такой строгий, но сейчас, под горячую руку, ему лучше не перечить. Во-вторых, со временем многое из продиктованных условий забудется. Нельзя же при такой тяжелой и нервной работе упомнить все мелочи...
«Ничего, — думал Игорь, — там, в деревенской школе, наверное, такие ребятки попадутся, что я ангелом покажусь. И в-третьих, неужели я сам буду сидеть сложа руки и ничего не придумаю для своей защиты?»
— Что ты все головою киваешь! Скажи лучше, какие у тебя оценки по русскому и литературе?
— Четверки, — с некоторым вызовом ответил Игорь и приподнял одну бровь.
— Ладно, проверим их прочность.
Миша сидел над своим дневником, вести который как- то незаметно привык, и записывал: «...сентября 196... года.
Итак, мы в Никольске. Это и есть родина известного нашего поэта Александра Яшина. Раньше мне казалось, что знаменитые люди рождаются только в столицах, в пышных особняках, при ярком блеске зажженных огней и чуть ли не в белых манишках с бриллиантовыми булавками. Оказывается, нет. Вот здесь, среди бесконечных болот и лесов, возле широкой и чистой, но почти безвестной речки Юг поэтическая молния вошла в сердце простому деревенскому парнишке...»
Миша перечитал последнюю фразу и поморщился: «Опять потянуло на красоты». И уже проще и ровнее продолжал: «Игорь впервые летел на самолете и до сих пор не может очухаться от счастья. Сейчас они с Силкиным пошли поскрипеть здешними тесовыми мосточками. Никольск зовется городом, а напоминает большую деревню, где есть и своя столовая, и своя почта, и свой участковый. А в общем-то, хоть и большая деревня, а вывесок с названиями всевозможных учреждений действительно как в большом городе... Знают тут друг друга, видимо, все, потому что нас разглядывали с таким любопытством, словно мы прибыли из Персии на ковре-самолете. Все это вроде знакомо сызмальства, а не по себе: поотвык в областном центре от подобного внимания.
Ждем заведующего роно. Он уехал с проверкой какой-то дальней школы. Приспичило ему! Сиди теперь и кисни в Доме крестьянина, корми клопов. До самого утра со спичками гонялся за ними. Одному Силкину все нипочем. Травит бесконечно анекдоты и клопов защищает от нашей брани: мол, это же свои люди, в их жилах течет рабоче-крестьянская кровь. А сам все жмется поближе к пищеблоку. В столовой уже знакомств назаводил. А я затосковал не на шутку. Жду завтрашнего дня, как святого пришествия. Куда-то нас направит всемогущий заведующий народным образованием».
Василий Васильевич Пеньков работал заведующим роно много лет, но выглядел моложаво. Он усадил ребят напротив себя, обсмотрел их и пошевелил крупными, покрытыми какой-то серой пленкой губами. Он начинал лысеть, и спереди у него образовался острый мысок волос, который выглядывал из основной массы, как лодка из жухлой осоки.
