Читаем На рассвете онлайн бесплатно

Перед въездом в Горелое Костожогов приказал шоферу свернуть на полевую дорогу и кружным путем, незамеченными, проскочить к лесопитомнику.

Председатель сегодня не хотел видеть никого. В нем кипела обида на «отшельников», что строчат на него кляузы в руководящие органы, в редакции газет, а везде есть люди, склонные верить жалостливо сочиненным бумагам.

Это ж надо было додуматься: «Помогите вернуться на родину!» — так озаглавили писаки очередную жалобу, с содержанием которой Корнея Мартыновича ознакомили сегодня в редакции областной газеты.

Стало быть, он загородил дорогу «отшельникам» в их собственные дома? Наказанные правлением кто за воровство, кто за разгильдяйство и пьянство, прикинулись праведниками и соизволят, видите ли, вернуться в «родной колхоз» лишь при том условии, если уберут с председателей «душегубца Костожогова».

Сегодняшнее утро начиналось как всегда. После раннего легкого завтрака Мартынович пошел к своему шуряку Коле Матроскину, постучался в окно. Вместе двинулись в мастерскую и там, в Колиной так называемой «каптерке» занялись обдумыванием капризного узла самодельного стогометателя, который должен получиться много надежнее заводского. В колхозе «Ленинский путь» издавна повелось мудровать с разной техникой: переиначивать старую, изобретать, конструировать всевозможные механизмы для облегчения и ускорения наиболее тяжелых работ в хозяйстве, и сам председатель верховодил в кружке доморощенных конструкторов.

Поработали они с Колей на этот раз упоенно. Кажется, верно нащупали решение хитрой задачи и не заметили, как пролетело время, а надо было до семи часов еще заняться другими неотложными делами. Заслышав голоса в гулком, по-летнему пустующем корпусе, выбрались из каптерки, остановились за полуразобранным трактором, заинтригованные разговором вошедших сюда механика и какого-то незнакомого человека.

В настежь распахнутые ворота лился поток лучей с толкущимися в них пылинками. На глинобитном полу очертился квадрат теплого света, на нем-то и топтались те, двое. Незнакомец помахивал папкой из бурого кожзаменителя с металлической молнией. Механик Иван Егорович Поздоровкин мялся, говорил нехотя, отрывисто кидал слова:

— Алексей Петрович Сторублевцев, что ли? Ну, был. Был такой. Не знаю. Не имею понятия. Его хозяйку спросите, чего он подался на шахты.

— Разве вы не местный? Почему ни о ком ничего не знаете?

— Местный, так что. У меня своих забот хватает… О людях сведения собирать, — на что мне!

Поздоровкин не знал, чем занять свои нетерпеливые руки. Схватил метлу, приставленную к косяку ворот, и, ударив концом черенка об пол, насадил ее покрепче. Отставил метлу, принялся шарить по карманам пиджака, нашел там семечко, кинул в рот, раскусил, сплюнул в ладошку.

— Обратно ж, и за Фирсана Хрюкина ничего не скажу. — Механик поправил неухоженные кудреватые волосы, черные с подпалиной, очень похожие на летнюю шерсть овцы. — Это у животновода Ивана Архиповича Голяткина спытайте. Фирсан у него сторожевая на телятнике. Будто застукали его с тремя пудами овсяной мучки — припрятал под топчаном, на котором спал во время дежурства. Не успел пропить…

— Значит, что же по-вашему: негодяй, вор, пьяница Хрюкин Фирсан? Крал корма, да еще и спал на дежурстве?

— Говорю, не знаю! Слыхал только…

Дотошный расследователь не отставал от механика:

— Уж про своего-то предшественника, смею надеяться, вы расскажете вразумительно…

— Насчет Глотова… — страдал Поздоровкин, — ну, вы подумайте! Как я могу отзываться о человеке, когда меня поставили на его место? Принял от него мехпарк и начну плесть бог знает что? Или я не человек, по-вашему?

Иван Егорович, ничего не подозревая, с честью выдержал испытание на преданность тайно подслушивающему председателю. Костожогов толкнул слегка Колю локтем:

— Ступай, выручай.

Коля, крадучись, шагнул назад к каптерке, нарочито громыхнул дверью, окликнул механика:

— Егорыч, это ты? — и подошел к беседующим, представился незнакомцу: — Завмастерской, Матроскин Николай Фролович. А вы? Ага, очень приятно, — с редакции… Мы тут с Корней Мартынычем маракуем над стогометом, слышим — дознаетесь, за что уволен механик Федор Кузьмич Глотов? Ответ будет такой: за неряшество на вверенном участке.

— Вот как! В чем же оно проявлялось, неряшество? — насторожился газетчик.

— Посмотрите перво-наперво под ноги. Что видите?

Гость недоуменно оглядел свои ботинки.

— О чем это вы?

— Пол. Охарактеризуйте! Пробегитесь по нем глазами, с угла в угол, крест-накрест.

— Пол как пол!

— Я хотел для вас наглядственно представить. Ни единой стружечки под станками. Ни единого пятнышка смазки, ни…

— Это вы хвалите самого себя? — перебил журналист.

— Да вы слушайте, — не смутился Коля. — Обойдите вокруг мастерской, вокруг гаража! И можете отрубать мне голову, если найдете где-либо на голой земле или на траве каплю автола или шматок солидола. Вот какой у нас порядок в настоящее время. Можете записать как факт! А при Глотове этого не было. Он не умел, а скорей всего, не хотел вводить железную дисциплину среди шоферов и трактористов, а я — что мог сделать сам — один я?! Когда главный начальник попустительствует?! Ему, значится, сперва за халатность от председателя нагоняйчик. Не помогло. В другой раз записано предупреждение. Наконец — три! — выговор по решению правления. А он, извиняюсь, как есть Федюха Оборви Ухо, никаким инструментом его не выправишь. Что делать с человеком, когда, реле совести у него не срабатывает? Было постановлено перевесть Глотова с механиков в слесаря. А он не схотел пойти на снижение, подал на расчет. Вольному — воля, спасенному — рай. Вот вам и вся!

Журналист с явным неудовольствием выслушивал Колину речь.

— Вы, товарищи, не объективны, — сморщился он, пряча блокнот. — Вас послушать, так в колхозе тишь-гладь, ваш председатель — добрый дядюшка… Тогда как из коллективного письма в нашу газету и областной комитет…

Костожогов не мог больше стоять на месте. Поздоровкин обмер при виде сумрачного председателя.

— Доброе утро, Корней Мартыныч!.. Я тут… честное слово, ничего не могу… Хорошо, что вы сами…

Председатель, не сказав здравствуйте, с ходу выговорил нежеланному гостю, что, дескать, на Руси испокон ведется: постучался в избу, спрашивай — дома, нет хозяин? А у вас, видимо, иной обычай!

Журналист парировал с достоинством:

— Я, к вашему сведению, никакой не гость, товарищ Костожогов. И я не лично к вам прибыл, а по служебной обязанности, позволяющей мне держаться независимо, как мне удобнее. Я занимаюсь проверкой фактов по жалобе трудящихся, и для вас будет лучше, если воздержитесь от какого бы то ни было вмешательства.

Председатель повернулся и твердым шагом удалился из мастерской.

…Коричневая «Волга», обогнув безлюдные в этот час гореловские поля, по-за кладбищем, никем не замеченная подкатила к колхозному лесопитомнику.

Отправляя шофера, Костожогов велел заскочить к жене, сказать, чтобы не ждала его, мол, заночует на воздухе. Такое случалось с ним в летнюю пору нередко. Дома часто мучит его бессонница, и от нее он спасается у своего двоюродного брата, заведующего лесопитомником. На чердаке дощатой избушки удобные нары, застеленные сеном. На жердочке под самым коньком кровли висят лечебные травы, — брат запасается ими для пользования от всяческих своих болей и недомоганий.

Выбираясь из машины на опушке леса, председатель прихватил с собой старый дорожный плащ, прорезиненный, синего габардина, из таких, что уже давно не покупают ни городские, ни сельские — «уважающие себя» — мужчины, встряхнул его и кинул под сосенки, на куртину низкорослого жесткого чабреца. Когда «Волга» скрылась из виду, опустился наземь, прилег, подперев кулаками подбородок. Первые минуты смотрел в никуда, не видя перед собой ни земли, ни неба. Потом уперся взглядом в большую сосну, одиноко растущую на краю кладбища. На широких оранжевых мазках заката ее тяжелая крона пластовалась, похожая на грозовую тучу.

Постепенно эта сосна завладела его вниманием, он уже не мог оторвать от нее своих усталых глаз. Дело в том, что ведь это была не какая-нибудь лишь только вот теперь замеченная сосна, — бог мой! — она приглядывала за Корнеем Мартыновичем, — за Корнюшкой! — с самого раннего детства и все еще стоит стражем нерушимого покоя множества ушедших под землю поколений гореловцев…

Пришло на память, что давным-давно уже нет, не завязывается шишек на этой матерой сосне. С каких же пор она завершила навсегда свою материнскую миссию? Последние годы в широком ее подножии расстилается мягкий ковер тлена, посыпанный сверху порыжелой хвоей, прошитый редкими немощными травинками.

Когда-то, еще десятилетний, Корнюшка подводил к этой сосне свою вороную кобылу Лыску, чтобы без лишних усилий с нижнего сука взобраться на Лыскину круглую спину, — и до сих пор памятно, до чего ж было колко ступать босыми ногами по шишкам, острошипастым, будто железным!

Да, шишек тогда вызревало великое множество, но почему-то вокруг матери-великанши не разрослось никакого ее потомства. Не то сами люди не позволяли зарастать погосту, не то уж вовсе невсхожими были семена могучей сосны, — во всяком случае, сколько помнит Корней Мартынович, на погосте среди крестов и пирамидок не поднималось ни деревца, ни даже кустика, а всегда росла трава по колено, колокольчики да ромашки, да еще выспевала земляника прямо на старых могильных холмиках…

Корней Мартынович повернулся на бок, лицом прямо к стволику рядом растущей сосенки. Хорошо бы сейчас и уснуть! Хорошо бы. Да разве так просто уснешь? Правильно ли поступил он сегодня, поспешив в город после стычки с корреспондентом? Не показал ли свою слабость…

Впрочем, редактор газеты принял его благосклонно, заверил, что письмо, изобилующее злобными выпадами против него, разумеется, не будет напечатано. Однако проверить жалобу на месте, мол, надо. И еще сказал насчет престижа знатного председателя — дескать, честь такого человека дорога всему обществу, и надо ли подвергать его испытаниям на выносливость сердца, на крепость нервов по всякому малозначительному поводу.

А под конец редактор озадачил Корнея Мартыновича, сообщив ему, что новый секретарь обкома партии по сельскому хозяйству товарищ Строев очень интересовался колхозом «Ленинский путь» и хочет познакомиться с Костожоговым.

— В связи с чем это? — заволновался Корней Мартынович, но ничуть не сменился в лице.

— Заинтересовался-то? Вообще, как приметным хозяйством на карте области. Но и… не буду скрывать, письмо читал тоже. Делился со мной вчера вечером, спрашивал мое мнение. Думаю, не надо откладывать встречу…

Часом позже Корней Мартынович входил в кабинет Строева. Его встретил высокого роста, густоволосый, чернявый, в отличной спортивной форме человек лет тридцати пяти. И что еще можно было заметить с первого взгляда? Хорошо в нем то, что он не изображает из себя большое начальство. Не улыбается, не говорит дежурных любезностей, а, знакомясь с посетителем, просто и крепко жмет руку, кивком головы приглашает садиться.

— Как ваше здоровье, Корней Мартынович? — спросил секретарь, пристально всматриваясь в усталое, несколько отечное лицо собеседника.

Костожогов попытался сделать улыбку:

— Да ведь что сказать… Годы берут свое…

— Я к тому спрашиваю: не нуждаетесь ли в курортном лечении. Годы, говорите. Который год председательствуете?

— С начала сорок шестого. Сразу по демобилизации…

— Так. Ну, о хозяйстве не стану расспрашивать. Надо видеть глазами. Каков колхоз и каков председатель — покажут дела, покажут посевы, постройки…

Корнею Мартыновичу был по душе такой подход, он согласно кивнул. Но секретарь добавил:

— И настроение в коллективе.

— Настроения могут быть разные… Смотря что за человек, какой он работник… — счел нужным заметить Костожогов.

— Хорошо. Отложим все это до встречи на месте.

Костожогов поднялся с кресла. Строев задержал его руку и, слегка ее пожимая, высказал пожелание, чтобы Корней Мартынович постарался найти в себе силы для разрешения затяжного конфликта с группой колхозников…

— Ведь если главный сочинитель жалобы не демагог, а человек глубоко переживающий разлад с руководством, то слова «Помогите вернуться на родину!» следует воспринимать как крик души. Было бы грешно к нему не прислушаться. Вы меня понимаете?

Горько-соленую пилюлю заставил секретарь проглотить в заключение беседы. На бледных до этого щеках Костожогова проступил румянец смущения и сдерживаемого гнева. Лучше было бы промолчать, но сорвалось с губ:

— Мы так и поступаем всегда. Анализируем, кто чем недоволен и почему.

— «Мы» — это кто? Кого имеете в виду? — впервые с улыбкой, говорящей: «вижу тебя насквозь», прицепился секретарь.

— Имею в виду правление колхоза. Никакие вопросы в нашем «Ленинском пути» единолично не решаются.

— Да?.. Ну, что ж, до скорого, надеюсь, свидания!

…Машинально расстегнув верхнюю пуговку новой темно-серой рубахи, он вдруг осознал, что этот окаянный ворот теснил ему шею весь день, а он не догадывался, отчего это ему сегодня плохо. Приложив руку к груди, он глубоко несколько раз вдохнул вечернего воздуха, настоянного на чебреце и сосновой хвое.

Меркли краски заката, уже не такой густо-темной рисовалась на сереньком небосклоне одинокая великанша. А над ней обозначилась крохотная мигающая звезда.

Медленным шагом с высоко поднятой головой Корней Мартынович направился к избушке питомника.

Звук отбиваемой на стальной бабке косы доносился оттуда, — и вот ведь какое странное дело! — этот «древнекрестьянский» металлический, до дребезжания сдавленный звон мгновенно взбодрил, разом снял с души чувство угнетения и недовольства всем и вся на свете. Корней Мартынович ускорил шаг.

Двоюродный брат, — уже почти старик! — Серега Беспалов сидел у ворот сарайчика спиной к подошедшему и не слышал за своей «звонкой работой» приветствия. В такт ударам молотка клевала носом Серегина голова на длинной морщинистой шее, мотались давно не стриженные жидкие волосы. Пес Рябко, льстиво повизгивая и виляя хвостом, подкатился к ногам председателя в надежде получить кусочек сахара, и не ошибся. Корней Мартынович любил собак не меньше, чем лошадей, поэтому издавна у него завелась привычка класть по утрам в карман завернутые в листок численника кусочки рафинада.

Серега сделал передышку, обернулся, не удивился появлению брата, метнул взгляд куда-то дальше, как бы обшаривая окрестность:

— Ты на чем? Где твоя коляска-то? Чтой-то дажеть мотора не слыхать было, а то б кобель гавкнул. Пешой, что ль?

Вопросы не требовали ответа. Корней Мартынович, склонясь над Рябком, ерошил его густошерстый загривок. Не выпрямляясь, адресовался к Рябку:

— С ночевой я к тебе, сучий ты сын! Чуешь, нет, бандит ты эдакий!

Серега не принял на свой счет столь ласковые обращения.