Читаем На распутье онлайн бесплатно
На заводе авария. Погибает старый рабочий Пал Гергей.
Кто же был этот Пал Гергей? Что произошло на заводе — несчастный случай или преступная халатность? Эти вопросы ставит Ференц Загони в романе, но до последней страницы так и не дает на них прямого ответа, предоставляя это читателю.
Обратившись к так называемой рабочей теме, автор затрагивает сложную проблему смены поколений в рабочем классе, проблему обновления вышедших из его рядов партийных и хозяйственных руководителей. Но для того, чтобы глубже осмыслить сегодняшний день, писатель зачастую обращается к прошлому. Подобный прием переплетения повествования, ведущегося в настоящем времени, с разнородными на первый взгляд воспоминаниями о минувших событиях, важных с точки зрения раскрытия авторского замысла, понимания динамики образов, в современной, и в частности венгерской, литературе встречается не так уж редко.
Ференц Загони не предлагает нам легонькое чтиво, где все ясно и понятно, где предупредительно расставлены все ударения и точки над «
Для лучшего понимания романа необходимо остановиться на некоторых специфических моментах венгерской истории последнего пятидесятилетия.
После того как в 1919 году реакция при активной и прямой поддержке сил международного империализма потопила в крови Венгерскую советскую республику, на страну опустилась длившаяся почти двадцать пять лет кромешная тьма типично фашистской диктатуры, связанной с именем адмирала Хорти. Вплоть до марта 1944 года, когда Венгрия была открыто оккупирована гитлеровскими войсками, в стране наряду с нилашистами — партией венгерских фашистов — легально действовал ряд других политических партий, в том числе даже социал-демократическая, правое руководство которой иногда играло в оппозицию, но по существу верой и правдой служило хортистской клике.
В чем режим Хорти нисколько не отличался от «классического» фашизма, так это в безудержной националистической пропаганде и в политике жесточайшего террора по отношению к коммунистической партии, бывшей единственной реальной антифашистской силой в стране. Схваченных полицией коммунистов подвергали пыткам, гноили в тюрьмах, отправляли на фронт в штрафные батальоны, а нередко убивали без суда и следствия.
Опытным коммунистом-подпольщиком был и Пал Гергей, прошедший до освобождения нелегкую школу борьбы и конспирации. Многих своих соратников не досчитался Гергей в апреле 1945 года, и, может быть, именно поэтому каким-то одиноким кажется он нам в последние годы своей жизни. Именно он привлек к пролетарскому движению рабочего парня Яноша Мате. И пусть Мате не был таким же активным борцом, как Гергей, но он прекрасно понимал, что в фашистской Венгрии жестоким репрессиям подвергались не только активные члены коммунистической партии, в такой же степени преследовались и те, кто был в той или иной мере связан с ней или просто объявлялся сочувствующим. В таких условиях не только принадлежность к коммунистической партии, но даже любые контакты с ее организациями и членами были связаны с крайней опасностью и требовали подлинного мужества.
В апреле 1945 года завершилось освобождение Венгрии Советской Армией. По мере изгнания немецких, а заодно и венгерских фашистов на освобожденной территории создавались впервые после многолетнего перерыва легальные ячейки коммунистической партии, ставшей во главе острой политической борьбы с силами внутренней и внешней реакции. Хотя писатель не так уж многословен в описании событий этих лет, мы отчетливо видим, что парторг завода Пал Гергей был частичкой тех сил, благодаря которым народно-демократическая революция одержала победу и республика вступила на путь строительства социализма.
В 1949 году трудящиеся Венгрии залечили раны, нанесенные экономике страны во время войны, начался период бурного социалистического развития народного хозяйства. Стране нужны были новые технические кадры, вышедшие из рабочих и преданные делу социализма. Гергей настаивал, чтобы Мате шел в институт. «Ты спрашиваешь, позволительная ли роскошь отрывать человека от работы на целых пять лет на данном этапе классовой борьбы? Ты прав. Непозволительная. Но лишь в том случае, если ограничиться пятью годами и не видеть того, что будет дальше… Пройдет время, все станет на свое место, и, как ты думаешь, на чьи плечи ляжет потом забота о производстве? Рабочих, надежных и ненадежных, у нас хватает, и даже с избытком. Но своих технических кадров мы не имеем…» И вот Мате — представитель новой венгерской интеллигенции. Но народная власть вынуждена пользоваться и услугами старых специалистов. На страницах романа мы встречаемся с таким специалистом — инженером Холбой.
Прямым следствием индустриализации было увеличение более чем в три раза численности рабочего класса, в ряды которого влились десятки тысяч вчерашних крестьян, ремесленников, чиновников и так далее. Этот естественный и неизбежный в условиях преимущественно экстенсивного развития экономики процесс имел и некоторые негативные стороны — произошло известное понижение уровня пролетарской сознательности части рабочего класса, в его среду проникли мелкобуржуазные взгляды. Необходимо время, и не такое уж малое, чтобы люди, пришедшие на заводы, фабрики, стройки из разных концов страны, из самых различных классов и слоев общества, стали современными социалистическими рабочими не только с точки зрения характера их труда, но и с точки зрения их сознания, миропонимания. Подобная проблема особенно актуальна для венгерской строительной промышленности, использовавшей в значительной мере неквалифицированную рабочую силу. Это обстоятельство помогает нам лучше понять отдельные сцены из жизни бригады строителей, в которую попадает метущийся герой романа Янош Мате.
В книге содержатся эпизоды, связанные с трагическими событиями осени 1956 года. Известно, что наряду с бесспорными успехами на путях демократического и социалистического развития в первой половине 50-х годов тогдашним партийным и государственным руководством Венгрии был допущен ряд серьезных ошибок в политической, экономической и других областях. Среди них не последнее место занимали необоснованные репрессии против честных коммунистов, что произвело столь тяжелое впечатление на Гергея. Венгерская реакция, воспользовавшись этими ошибками и предательством ревизионистов, опираясь, как и в 1919 году, на прямую поддержку внешних империалистических сил, развязала в октябре 1956 года контрреволюционный мятеж. Прикрываясь демагогическими лозунгами, она стремилась в конечном счете ликвидировать социалистические завоевания трудящихся Венгрии, реставрировать в стране буржуазно-помещичий строй, вбить клин между Венгрией и другими социалистическими странами, и прежде всего Советским Союзом. Надо сказать, что далеко не все честные люди, в том числе даже не все венгерские коммунисты, смогли сразу правильно разобраться в этой сложной обстановке, определить, где свои, а где враги. По-разному ведут себя в эти дни Гергей, Мате, Холба и другие герои романа. События октября-ноября 1956 года были для них, как и для каждого венгра, для всей Венгрии, серьезной проверкой на прочность.
Годы, прошедшие с тех пор, ознаменовались важными мероприятиями, направленными на дальнейшее развитие народного хозяйства Венгрии и социалистических производственных отношений. Страна стремительно шла вперед, все новых высот достигала промышленность, перед рабочим классом, партийными и хозяйственными руководителями вставали все более сложные задачи, все более насущной необходимостью становилась, в частности, интенсификация производства. Жить и работать по-старому было уже невозможно. Требовались новые знания и известная переоценка ценностей. К тому же не прекращалась, а приобретала иные, порой более скрытые формы классовая борьба, борьба с враждебным мировоззрением. Нельзя было жить только старыми заслугами, но не каждый мог вовремя сориентироваться в этой ситуации, требовавшей от всех определенной перестройки, не каждый мог найти свое место, по-новому оценить самого себя, свои возможности, свои задачи, по-новому посмотреть на окружающих. Естественно, что подобная ломка сопровождалась и личными трагедиями. Свидетелями их мы и становимся, читая роман «На распутье».
Чувствуется, что автор хорошо знаком с жизнью своих героев. Да это и понятно, ведь до освобождения Венгрии Ференц Загони сам был слесарем, а в 1948 году, получив диплом техника, продолжал работать на заводе. Уже значительно позднее он заочно окончил факультет венгерской литературы в университете имени Лоранда Этвеша в Будапеште и стал журналистом. Ференц Загони сотрудничал в редакциях ряда газет, а сейчас работает в журнале «Тюкёр» («Зеркало»). В 1960 году вышел в свет первый его роман «Бегущие волны», затем он издает сборник повестей и рассказов «Счастливое лето» (1961), еще один сборник «Пугало» (1964), роман «Меченый человек» (1965) и, наконец, роман «На распутье», предлагаемый советскому читателю.
Ненавижу это здание, больше того, презираю. До сих пор, к счастью, ни разу не бывал в нем, бог миловал. И вот теперь пришлось, как это ни прискорбно.
Не спеша я поднимаюсь по лестнице. О, как ненавистна мне каждая гранитная ступенька здесь, каждая колонна, каждый сантиметр перил! На повороте, тоже ненавистном и отвратительном, останавливаюсь, чтобы отдышаться.
Собственно говоря, почему я не бегу отсюда? Почему взбираюсь все выше, приближаясь к судейскому столу? Что мешает мне бросить все к черту? Откуда у судьи берется смелость определять, кто прав, кто виноват, в таком деле, о котором он, если даже десять лет подряд будет изучать документы, показания, протоколы, все равно не составит себе ясного представления? С какой стати кто-то воображает, что один из заранее сформулированных параграфов может снять все вопросительные знаки в этом деле, и таким образом намерен решить, правильны мои действия или неправильны, ответствен я или нет, обвинить меня или оправдать? Те, кто будет сидеть по ту сторону стола, станут давать мне наставления и вынесут какой-нибудь морально осуждающий меня (хорошо еще, если только морально) приговор.
Вот и второй этаж. Уже вижу наших заводских: Ромхани, Перц, Сюч, Дёри, Холба, Мезеи, Шандорфи… Сейчас они вдоволь посмеются надо мной. Да еще и не раз посмеются над директором, над коммунистом, над бывшим другом Гергея…
Все здороваются со мной.
Я отвечаю.
Чувствую, что краснею. Пальцы сами сжимаются в кулаки, и, чтобы они не заметили, прячу руки в карманы. Передо мной дверь, на ней приколота какая-то бумага: «…Беспечность, которая привела к смерти…» И среди обвиняемых на первом месте моя фамилия.
Меня вызывают.
Я тяжело дышу. Неужели боюсь? А может быть, еще не отдышался после подъема по лестнице?
Утром, войдя в свой директорский кабинет, я сразу же открываю окно, вдыхаю свежий воздух. Окидываю взглядом заводской двор: недалеко главные ворота, а за оградой оживленное Шорокшарское шоссе, чуть дальше — железная дорога, вон прошла электричка, виден пакгауз…
— Доброе утро, товарищ директор! — кричит мне снизу однорукий вахтер, приставляя ко лбу ладонь козырьком; пустой рукав его пиджака ловко заправлен в карман с другой стороны.
— Доброе утро, — киваю я ему в ответ.
Вахтер еще что-то хочет сказать, но в этот момент к воротам подъезжает машина, он бежит к ней, проверяет у водителя документы, разрешает следовать дальше.
Я смотрю на часы. До начала заседания дирекции остается десять минут.
Звонит телефон, секретарша спрашивает, можно ли войти главному инженеру Холбе.
Затем раздается стук в дверь, и входит Холба. Высокий, широкоплечий, гладко причесанный, со вкусом одетый мужчина лет пятидесяти. Несмотря на несколько тяжеловатую походку из-за расширения вен на ногах и чуть заметную сутулость, он выглядит элегантным.
Холба быстро подходит к столу и садится. Открывает сигаретницу (предупредительно пододвинутую мной), закидывает ногу на ногу, выбирает сигарету, разминает ее, закуривает.
— Ведь мне чертовски вредно курить, — говорит он. — Но ты всегда совращаешь меня. — И Холба с наслаждением затягивается.
— У тебя ко мне какое-нибудь дело? — спрашиваю я.
— Никакого. Просто так зашел. Вижу, время есть, дай, думаю, загляну. Надеюсь, я не помешал? — Он даже привстает, давая понять, что готов уйти.
— Нет, нет, что ты.
— Рад видеть тебя таким бодрым, — произносит он, снова усаживаясь поудобнее.
— А с чего бы мне унывать?
— Да этот вчерашний суд… Даже вспоминать мучительно. Но теперь, к счастью, все позади.
— Тебя ведь это дело никак не коснулось.
Он смеется.
— Да, но зато моего директора…
В его тоне можно уловить насмешку, тонкую иронию и вместе с тем дружеское участие.
— Ты готов к совещанию? — спрашиваю я с плохо скрываемой неприязнью.
— Еще-е ка-а-ак! — неестественно растягивая слова, отвечает он. — Надеюсь, на сей раз мы благополучно выпутаемся! Главное, чтобы все пошло так, как говорил Ромхани после суда, в пивной. Пока все идет как по маслу. Первая удача — твое оправдание, вторая не замедлит прийти, если примем меры и сдвинем на заводе дело с мертвой точки. Яхтсмены в таких случаях говорят: стрелка на шкале Бофорта сдвинулась с нуля.
— Давно пора.
